– Варн, – позвал Бём. – Иди есть. Остынет.
– Иду.
– Ты это уже говорила. В семь.
– В семь я была занята.
– А сейчас?
– Сейчас тоже.
Бём посмотрел на неё, на доску, на калитку за её спиной. Почесал бороду.
– Ну, – сказал он. – Тогда я тебе крылышко оставлю. Крылышко ждать может. Нога – нет. Нога, она стынет первая.
Лина хихикнула и тут же прикрыла рот ладонью. Томас пнул её под столом. Лина пнула его в ответ, сильнее.
Калитка скрипнула в восемь без десяти. Шесть.
Элиза не обернулась сразу. Сначала довела линию – тяга регулятора, от золотниковой коробки к будке, двенадцать футов в натуре, четыре дюйма на листе, – и только потом положила рейсфедер в желобок доски, вытерла пальцы о фартук и повернула голову.
Отец одевался сам.
Кристиан узнал об этом от Марты, в седьмом часу утра, на лестнице: Марта несла наверх кувшин с горячей водой и остановилась, увидев его, и сказала шёпотом, как говорят о покойнике или о чуде:
– Встали. С пяти. Бритву велели. Курта не пустили, сами бреются.
– Сам? Хартвиг же…
– Доктор Хартвиг вчера сказал: если господин Генрих хочет на бал – пусть не наклоняется и не поднимает тяжёлого. А бритва, говорят, не тяжёлая. – Марта перехватила кувшин. – Вы бы зашли. Он вас спрашивал. В четыре часа спрашивал – вы ещё не легли?
– Лёг.
– В четыре, господин Кристиан, вы сидели у окна в сюртуке. Я видела свет.
Кристиан не ответил. Марта посмотрела на него, на сюртук, который он так и не снял, на манжету с жёлтым пятном гусиного жира, и вздохнула.
– Манжету отдайте, – сказала она. – Сегодня же. Сегодня праздник, прачки не работают, но я сама. – Она помолчала. – В Котловину не отдам.
И пошла наверх с кувшином.
***
Отец стоял у зеркала в спальне, в рубашке, в подтяжках, и брил левую щёку. Правая уже была выбрита – чисто, до синевы, с маленьким порезом у самого уха, заклеенным клочком папиросной бумаги. Венские часы с боем на стене показывали без двадцати семь.
– Ты поздно вернулся, – сказал отец, не оборачиваясь. Бритва шла по щеке ровно, без дрожи.
– Без двадцати одиннадцать.
– Без двадцати шести одиннадцать, – сказал отец. – По твоим часам. Я слышал, как Курт заводил лошадей.
Кристиан помолчал.
– Вы не спали.
– В моём возрасте спят днём, как младенцы. Ночью думают. – Отец сполоснул бритву в тазу. Вода стала розовой – порез под ухом всё-таки кровил. – Сегодня Иордань. В одиннадцать. Бургомистр, епископ, весь Холм на набережной. Я поеду.
– Хартвиг…
– Хартвиг сказал: не наклоняться. На Иордани не наклоняются. На Иордани стоят. – Отец положил бритву, вытер лицо полотенцем. Посмотрел на себя в зеркало, потом – на сына в зеркале. – Тридцать лет я стою на этой набережной каждое шестое января. С тех пор, как завод дал первый паровоз. Если в этом году не встану – завтра весь город скажет, что Ольденбург кончился. А сегодня вечером Герст объявит помолвку сына кончившегося Ольденбурга. Как ты думаешь, сколько это стоит?