– Помню, – сказал отец.
И замолчал. Он смотрел в камин, где тлели угли, и правой рукой – той, где не хватало фаланги – медленно потирал колено.
– Котлы, – сказал Кристиан, когда молчание затянулось. – Груз подвешивали по приказу. Кочегары не скажут, по чьему. Боятся. Отто, по чьему?
Краус покраснел – от шеи вверх, как наливается красным столбик в термометре.
– Господин Кристиан, я вас прошу. Я на этом заводе двадцать два года. Я ваши котлы, можно сказать, своими руками… Если кочегар подвесил – кочегар и виноват. Йозеф этот старый, он в маразме, ему давно на пенсию…
– Йозеф сказал, что ему велели.
– Кто велел?
– Он не сказал.
– Ну вот! – Краус всплеснул руками. – Ну вот видите! Не сказал! Потому что никто не велел! Потому что сам, по дурости, по стариковской своей…
– Отто, – сказал Генрих, не отрываясь от камина. – Помолчи.
Краус замолчал на полуслове, с открытым ртом. Закрыл его. Звук получился влажный, как будто захлопнулась крышка маслёнки.
– Иди, – сказал отец. – Подожди в приёмной.
Краус поклонился – в спину Генриху, потому что Генрих не повернулся – и вышел. Бах в приёмной, судя по звуку, снова опрокинул стул.
Томас рассказал ей всё в тот же вечер, сидя на подоконнике с ногами и куря в форточку, хотя Элиза сто раз просила не курить в доме. Рассказывал он плохо – перескакивал, возвращался, путал, кто что кому сказал, – но главное она поняла.
– Значит, перевели, – сказала она.
– В третью. С понедельника.
– Из-за меня.
– Он сказал – из-за него. – Томас выпустил дым в форточку, ветер тут же вернул его обратно. – Странный он, Лиз. Я думал, такие, как он, не говорят «из-за меня». Я думал, у них всегда кто-то другой виноват.
– Он сказал, почему?
– Сказал, отец считает, что он много разговаривает с Варнами.
Элиза отложила штопку – она штопала брату носок, третий раз за осень, на одной и той же пятке, и пятка уже состояла больше из её ниток, чем из исходной шерсти.
– С Варнами, – повторила она. – Во множественном числе.
– Ну. С тобой и со мной.
– Со мной – понятно. А с тобой он разговаривал до сегодняшнего дня?
Томас подумал.
– Нет.
– Значит, старый Ольденбург имел в виду не тебя.
– А кого?
Элиза не ответила. Она смотрела на отцовские часы на стене. Часы показывали без двадцати десять. Они всегда показывали правильно.
– Том, – сказала она. – Отец когда-нибудь говорил тебе про Ольденбургов? Про старого?
– Мне? – Томас фыркнул. – Мне было тринадцать, когда суд был. И пятнадцать, когда он умер. Он со мной про часы-то не говорил. Говорил – руки как грабли, иди лучше в кочегары. Я и пошёл.
– Он так не говорил.