– А вы скажете?
Парень сглотнул. Кадык прыгнул.
– Я не скажу. У меня матушка. – Он помолчал. – Но вы и так знаете, господин Ольденбург. Вы ж не дурак.
Кто-то фыркнул. Кто-то шикнул. Йозеф опустил голову ещё ниже.
Кран наконец перестал реветь. Давление сравнялось. В котельной стало тихо по-настоящему – только гудели остальные котлы да где-то капала вода, звонко, в железное ведро.
– Груз снять, – сказал Кристиан. – Со всех котлов, где подвешено лишнее. Сейчас. Манометры – все шесть – сегодня же на поверку в механическую. Пока не вернут – работать на половинном огне. Если литейному не хватит пара, пусть литейный приходит ко мне. Не к вам. Ко мне.
– А Краус? – спросил тощий у пятого.
– Господин Краус, – сказал Кристиан, – тоже пусть приходит ко мне.
***
Краус пришёл в четыре. Не один. С ним пришёл отец.
Кристиан услышал их ещё в коридоре: тяжёлые шаги Генриха, которые узнал бы с закрытыми глазами, – он чуть приволакивал левую ногу, в которую у него, по его словам, «въелся ремшейдский холод», – и рядом мелкий, утиный топот Крауса, который старался идти в ногу и не попадал. Бах в приёмной вскочил так поспешно, что опрокинул стул.
Отец вошёл без стука. Краус – следом, держа в руках фуражку, как держат на кладбище.
– Сядь, – сказал Генрих.
Кристиан не сел. Он и так сидел – за своим столом. Отец имел в виду себя: он сел сам, в кресло у камина, и вытянул больную ногу на скамеечку. Краус остался стоять у двери.
– Отто говорит, – начал отец, – что ты сегодня остановил котельную номер два.
– Не остановил. Перевёл на половинный огонь.
– Литейный стоял сорок минут.
– Литейный стоял бы дольше, если бы второй котёл разнесло, – сказал Кристиан. – Манометр залип. Стоял на восьми с половиной. Когда по нему стукнули – показал одиннадцать. На котле, который рассчитан на девять. С двойным грузом на клапане.
– Это кто стукнул? – спросил отец.
– Неважно.
– Мне важно.
– Посетитель, – сказал Кристиан. – Из бюро.
Генрих посмотрел на Крауса. Краус развёл руками – толстыми, с печаткой на пальце.
– Девица какая-то, господин Ольденбург. Шастала по двору. Её Бах пропустил. Потом зашла в котельную. Кочегар Варн – её брат. Я говорил, этого Варна давно гнать пора, он смутьян, он на сходки ходит…
– Варн, – повторил отец.
Он повторил это так, что Кристиан на миг поднял голову. В голосе отца не было ничего особенного – просто фамилия, просто повтор. Но Генрих Ольденбург никогда ничего не повторял. Он говорил один раз, и этого хватало.
– Часовщика Варна дочь, – сказал Краус, обрадованный вниманием. – Того, что разорился. Помните, господин Ольденбург? Судился с Рейном-старшим. Ещё он нам хронометры делал для паровозных будок, а потом…