Глава 30. Карусель
Страница 65 из 146
Настройки чтения
18px
1.8
1

Глава 30. Карусель

Страница 65

– Если не работает? – спросил Ганс Фукс.

– Если не работает, то на одиннадцати лопнет шов, – сказала Элиза. – Я считала. На одиннадцати, плюс-минус половина. Лист в четверть дюйма, клёпка двухрядная. Поэтому все стоят за стеной. За той, кирпичной. В водокачке. И смотрят в окно. Манометр видно в бинокль.

Глава 30. Карусель

Новогодняя ярмарка в Котловине стояла на Сенном рынке три дня – с тридцатого декабря по первое января, – и все три дня Котловина пахла жареным салом, горелым сахаром, конским навозом и керосином, а над рынком, над крышами балаганов, над головами, висел пар от сотен ртов, котлов, самоваров и лошадиных ноздрей, такой густой, что с Подъёмника, говорили, Сенной рынок казался облаком, упавшим в овраг.

Элиза не собиралась идти.

– Ты пойдёшь, – сказал Томас. – Лина сказала. Тётя Роза сказала. Я сказал. Нас трое. Ты одна. Ты проиграла.

– У меня расчёт пружины.

– Пружина подождёт. Восьмой виток никуда не убежит. – Томас стоял в дверях её комнаты на Кожевенной, в новом шарфе, который ему связала Лина, красном, длинном, обмотанном вокруг шеи три раза, так что над ним торчали только нос и кепка. – Лиза. Ты два месяца не выходила никуда, кроме депо, Кноппа и кладбища. Ты на прошлой неделе разговаривала с камнем. Штольц сказал.

– Штольц болтун.

– Штольц – могила. Если он сказал – значит, правда страшно. – Томас вошёл, снял с гвоздя её шаль, бросил ей на колени. – Карусель паровая, говорят. Из Остмарка привезли. Первая в Грайвенбурге. Ты же хочешь посмотреть, как она устроена. Я тебя знаю.

Шаль упала ей на колени тёплая – Томас, видно, нарочно повесил её с утра ближе к печке, чтобы прогрелась. Он так делал всегда, когда собирался её куда-нибудь вытащить, и всегда делал вид, что это случайно.

Элиза посмотрела на шаль. Потом на лист с расчётом. Потом на брата.

– Паровая, – сказала она.

– Паровая, – подтвердил Томас и понял, что выиграл.

***

По дороге тётя Роза рассказывала.

Она шла медленно, переваливаясь, опираясь на Элизину руку с одной стороны и на палку с другой, и через каждые двадцать шагов останавливалась отдышаться, и в эти остановки говорила, потому что идти и говорить сразу не могла, а молчать не умела вовсе.

– На этом рынке, – сказала она у колодца на углу Сенной, – твоя мать с отцом познакомились. Ты знаешь?

– Нет.

– Не знаешь. – Тётя Роза перевела дух. – Ну, конечно. Готфрид не рассказывал, он вообще ничего не рассказывал, клещами тянуть надо было. А Маргарета стеснялась. Сорок пятый год. Тоже Новый год. Мы с ней – с Маргаретой – пришли на ярмарку, обе девки, по двадцать лет, у неё была шкатулка с музыкой, от бабки. Играла «Ах, мой милый Августин». Сломалась. Пружина, что ли. Она плакала. Шкатулка – единственное, что от бабки осталось. И тут какой-то длинный, в очках, худой, как жердь, подходит, говорит: «Дайте». Берёт. Садится прямо на ступеньку у пряничника, достаёт из кармана какие-то щипчики, отвёртку – он всегда с собой носил, ты знаешь, – и через десять минут шкатулка играет. Только не «Августина». Что-то другое. Он там пружину переставил на другой барабан, а штифты на барабане – они под одну песню набиты, – он не тронул, вот и заиграло вперемешку, по-своему. Маргарета говорит: «Это не та песня». А он говорит: «Зато эта не сломается».

назадназад
1 ... 63 64 65 66 67 ... 146
впередвперед