– В бильярдной. – Амалия кивнула, будто записала. – Мне – в оранжерее. Между фикусами. Отец считает, что фикусы успокаивают.
– И как?
– Фикус я с тех пор не переношу.
Кристиан засмеялся – коротко, неожиданно для себя самого, и пара, кружившая рядом, обернулась. Амалия не засмеялась, но в глазах у неё что-то потеплело на градус.
Лист номер три был готов в субботу, двадцать восьмого. Лист номер три был ужасен.
Не по существу – по существу он был, пожалуй, лучшим из всего, что Элиза нарисовала за последние два года. Топка с наклонной колосниковой решёткой, качающиеся колосники, чтобы кочегар мог шуровать шлак, не открывая дверцы и не выпуская жар; кирпичный свод, отражающий пламя назад, на трубы; поддувало с заслонкой, которую можно было регулировать из будки машиниста тягой – тягу она тоже нарисовала, на отдельной выноске, вместе с рычагом и защёлкой. Всё это было верно, посчитано, проверено трижды, и Штольц, просмотрев лист у себя в сарае, сказал только: «Свод на полвершка ниже бы», – а это у Штольца была высшая похвала.
Ужасен лист был потому, что над ним спала Гайка.
Элиза оставила его на верстаке на ночь, чтобы тушь схватилась, а Гайка, вернувшись утром с охоты под мостом, сочла, что чертёж – лучшая постель в округе. Охота была удачной. На листе, точно посреди топки, остались четыре отчётливых бурых следа и ещё что-то, о чём Элиза предпочла не думать.
– Кошка – это к счастью, – сказал Штольц, глядя на лист поверх очков.
– Чёрная кошка – к несчастью.
– Гайка серая. Значит, к пополам.
Переделывать было некогда: Бах ждал листы в понедельник, в десять. Элиза просидела воскресенье, вычищая следы бритвой, слой за слоем, как хирург снимает омертвевшую кожу. Следы ушли. Топка стала тоньше, чем ей полагалось, – в одном месте бумага просвечивала, если поднести к окну. Элиза наложила сверху тонкую кальку с той же топкой, приклеила по краям рыбьим клеем. Вышло почти незаметно.
Почти.
– Он увидит, – сказал Томас, глядя через её плечо.
– Он увидит, – согласилась Элиза. – Пусть видит. Это лучше, чем если бы он увидел кошкин завтрак.
***
В понедельник с утра шёл дождь – мелкий, холодный, такой, что не падал, а висел в воздухе и обволакивал. Корн, узнав о погоде, немедленно заболел.
– Голова, – простонал он, лёжа на диване в собственном кабинете на Липовой, куда Элиза зашла за сопроводительной. – Мигрень, фройляйн Элиза. Знаете, как это – мигрень? Будто кто-то сидит внутри черепа и стучит молоточком.
– Как кочегар в котле, – сказала Элиза.
– Вот! Вот именно! – Корн приподнялся на локте. Лицо у него было опухшее, глаза красные – мигрень, судя по запаху, называлась рейнским и происходила от «Трёх гусей». – Вы ведь сходите одна? Вы же всё равно всё знаете. Господин Ольденбург сам сказал – пусть приходит копировщица. Он ведь сказал?