Кристиан приехал без отца. Генрих прислал записку: «Подагра. Будь любезен. Два танца». Подагра у отца начиналась всегда, когда ему не хотелось видеть людей, которых он собирался использовать, – отец считал, что с такими лучше не встречаться до подписания бумаг, чтобы не привязаться.
В вестибюле пахло воском, мехом и мокрыми зонтами. Лакей в ливрее цвета той же сливы, что и жилет Корна, принял пальто, и Кристиан на секунду представил Корна среди этих колонн и зеркал, растерянного, в горчичном, кланяющегося статуе Аполлона, – и ему стало чуть легче.
– Ольденбург. – Барон Герст встретил его у подножия лестницы, протянул два пальца. Барон был маленький, лысый, с розовыми ушами и выпуклыми, всегда немного удивлёнными глазами, как у человека, который только что увидел в отчёте лишний ноль. – Батюшка?
– Подагра, господин барон.
– Подагра, – повторил барон с удовольствием. – У меня тоже. Но у меня в правой ноге, а у него, я полагаю, в той, которой он не хочет ко мне идти. – Он засмеялся мелко, будто пересыпал монетки. – Ничего, ничего. Вы молодой, вам и танцевать. Амалия в зале. Ищите в самом шумном углу. Там, где спорят.
***
Амалию Герст Кристиан знал давно – в том смысле, в каком в Грайвенбурге «знали» друг друга дети из семей с Холма: видели на одних и тех же детских праздниках, на одних и тех же катках, в одной и той же церкви на Пасху. Он помнил её девочкой лет десяти, длинной, худой, с бантом, который всегда был развязан, – она однажды на рождественском балу у бургомистра громко поправила учителя танцев, сказав, что в полонезе он сбивается со счёта. Учитель покраснел. Девочку увели. Кристиан, которому было четырнадцать, проникся к ней тогда коротким, но сильным уважением.
Потом он уехал в Цюрих, потом вернулся, потом шесть лет сидел на четвергах у отца, а Амалия всё это время, по слухам, отказывала женихам. Слухи разнились в цифрах: кто говорил – трём, кто – семи. Причины тоже разнились. Сплетницы утверждали, что у неё «тяжёлый характер». Мужчины в клубе говорили, что у неё «слишком много мыслей для женщины». Барон говорил, что она «ждёт правильного предложения». Кристиан теперь подозревал, что правильное предложение – это то, где правильная цифра.
Она стояла у окна, в самом деле в самом шумном углу, и вокруг неё стояли трое: молодой лейтенант с усиками, пожилой профессор политической экономии из университета, которого Кристиан смутно помнил по каким-то публичным лекциям, и дама в лиловом тюрбане.
– …но, позвольте, фройляйн, если пошлины на английскую сталь поднимут, то наши заводы… – говорил профессор.