Гайка спала на чертеже, который Элиза разложила на верстаке, – прямо на топке листа номер три, свернувшись так, что хвост закрывал колосники. Элиза её не прогоняла. С Гайкой спорить было бесполезно: она ложилась туда, где люди думали, и, кажется, считала, что так помогает.
– Ты ему понравилась, – сказал Штольц.
– Кому?
– Не прикидывайся. Ольденбургу.
– Ему понравился эксцентрик.
– Эксцентрик тоже. – Штольц сдул опилки. – Человек, который берёт у Корна схему за двести, а платит ещё шестьсот, когда мог бы взять просто так, на пробу, и выкинуть… Это или дурак, или ему что-то надо. На дурака он не похож. Ты сама говорила.
– Я говорила, что он сноб.
– Это не противоречит. – Штольц потрогал вмятину на насосе, будто проверял, болит ли. – Снобы бывают очень умные. Самые умные из них даже понимают, что они снобы. Это и есть самое неприятное.
Элиза подула в кружку. Мятный чай остыл, на поверхности стянулась тонкая плёнка, и она проткнула её пальцем.
– Он мог меня выдать, – сказала она. – Прямо там. При Корне. Одним словом.
– И не выдал.
– И не выдал.
– И теперь ты ему должна, – сказал Штольц. – Вот что неприятно. Не то, что выдать мог. А то, что не выдал. Если б выдал – ты бы его возненавидела, и тебе было бы легко. А так – ходи теперь с этим долгом.
Элиза не ответила. Это было правдой, и правда была ей не по вкусу, как остывший чай.
Под полом сарая, между досками, шлёпала река. Ветер сегодня шёл с запада, со стороны Литейной, и даже здесь, под мостом, тянуло горячим металлом и серой: на заводе Ольденбургов разливали. Элиза узнавала этот запах с детства. Отец, бывало, возвращался из заводских мастерских, куда носил чинить им хронометры, и от его сюртука пахло точно так же, и мать говорила: «Готфрид, ты опять как из преисподней».
– Август, – сказала Элиза. – Вы знаете Рейна?
Штольц перестал пилить.
– Которого?
– Виктора. Младшего.
– Видел. Издалека. – Он помолчал. – А что?
– Корн сказал, что в бюро вчера заходил человек от Рейна. Пока нас не было. Спрашивал Пильца, кто у нас чертит котлы.
– И что Пильц?
– Пильц сказал, что Корн. – Элиза помедлила. – По крайней мере, он так говорит.
– Пильц, – сказал Штольц и снова взялся за напильник. – Пильц продаст родную бабушку, если ему дадут за неё табаку на месяц. Но бабушку он сначала завернёт в бумажку и перевяжет ленточкой, чтобы покупатель доволен был. Человек аккуратный.
– Вы его не знаете.
– Я таких знаю. Сорок лет на заводах – там на одного Штольца пять Пильцев. – Напильник скрежетал. – Ты вот что. Тетрадь свою ты где держишь?
– Под кроватью.
– Под кроватью, – повторил Штольц. – Девица под кроватью держит то, за что Рейн убить готов, и спит над этим, как курица над яйцом. Неси сюда.