Отец был наверху. Хартвиг только что ушёл; на лестнице пахло его табаком и камфарой. Генрих лежал на двух подушках, закрыв глаза, и когда Кристиан вошёл, не открыл их.
– Я знаю, зачем ты пришёл, – сказал он. – Курт – честный человек. Это я его таким выбрал.
Кристиан стоял у двери.
– Где письмо?
Генрих открыл глаза. Смотрел в потолок.
– Ты хочешь его прочитать – или хочешь, чтобы я тебе сказал, что в нём?
– Я хочу, чтобы ты мне его отдал.
– Не сейчас.
– Отец.
– Не сейчас! – Генрих сказал это громко, и голос сорвался, и он закашлялся, и кашлял долго, держась за грудь. Кристиан не подошёл. Генрих откашлялся и сказал уже тихо: – Когда Брауэр спросит – я ему отдам. Сам. Своими руками. Ему, не тебе. Тебе я… – Он помолчал. – Тебе я не могу. Пока.
– Почему?
– Потому что ты меня спросишь, почему я его не отдал тебе в пятницу. А я не знаю, что тебе ответить, чтобы это не была ложь. – Генрих повернул к нему голову. – Я двадцать три года отвечаю на вопросы так, чтобы это не была ложь. Я привык. Я научился. Это легко, когда не ты спрашиваешь.
Кристиан вышел.
Амалия приехала в четыре. Одна, без Лизель, в санях, которыми правил кучер Герстов – молодой, с чёрными усами, – и в вуали, и вуаль подняла только в прихожей, когда Марта уже закрыла дверь.
– Я ненадолго, – сказала она. – Папа думает, что я у баронессы Штайн. Баронесса думает, что я у портнихи. Портниха ничего не думает, ей за это платят.
Они сели в гостиной. Марта принесла чай. Амалия на чай не посмотрела. Она смотрела на его руку на перевязи и на розовую проплешину надо лбом, и смотрела так, как будто записывала в ту самую тетрадь без обложки, которую, Кристиан это знал, она вела в уме.
Томас вспомнил в среду, в три часа дня, из-за апельсина.
Апельсины Риделю принёс Краус в понедельник – два, и Пауль один съел сразу, а второй берёг. Положил на подоконник, рядом с Штольцевыми яблоками, и смотрел на него одним глазом, как скупой на золото. В среду сестра Агата, протирая подоконник, уронила апельсин, и он покатился по полу через всю палату и остановился у Томасовой койки, у ножки, и Лина подняла его и протянула Томасу, чтобы тот передал Паулю. Томас взял апельсин в руку и вдруг замер.
Он держал апельсин и смотрел на него, и лицо у него стало такое, будто он подавился.
– Тома? – сказала Лина.
– Пахнет, – сказал Томас.
– Апельсин и пахнет.
– Нет. – Он поднёс апельсин к лицу. – Не он. Руки. У мастера руки так пахли. Не апельсином. Не знаю чем. Маслом. Хорошим. Он мимо меня прошёл, и пахло.
Элиза оторвалась от тетради. Она сидела у окна и считала – не втулку, втулку она больше не считала, – а то, что всегда считала, когда не могла думать: расход Кноппа за февраль, по памяти, строчку за строчкой.