– Кто после этого поднимался на второй этаж?
– Курт. Он вам дрова носит. Лизель от Герстов приходила, записку от барышни Амалии принесла – вам, на четверг. Я сама положила, не она. Хартвиг – к хозяину, наверх, мимо. И…
Она замолчала.
– И?
– Хозяин звонил. В три. Велел Курту принести «Курьер» из кабинета. Из вашего. Вы его тут оставили утром.
Кристиан смотрел на неё.
– Курт принёс?
– Принёс. – Марта теребила передник. – Я не знаю, господин Кристиан. Я не видела. Я внизу была. Курт снёс «Курьер» и спустился, и пошёл к лошадям. Я Брауэру то же сказала. Он записал.
– Где Курт?
– В конюшне. Как всегда в воскресенье.
Курт сидел в конюшне на перевёрнутом ведре и чинил уздечку. Увидев Кристиана, он встал, и уздечка повисла у него в руке, позванивая пряжками.
– Курт. В пятницу, девятого, в три, отец велел принести ему «Курьер» из моего кабинета.
– Велел.
– Что ты принёс?
Курт смотрел на него. У Курта было широкое простое лицо, которое Кристиан знал с детства: Курт возил его в гимназию, Курт учил его править, Курт однажды, когда Кристиану было двенадцать и он сбежал из дома после похорон матери, нашёл его на насыпи у депо и не сказал отцу, где нашёл. Курт никогда ему не врал. Может быть, потому, что Кристиан никогда раньше не задавал вопросов, на которые можно соврать.
– «Курьер», – сказал Курт.
– Только «Курьер»?
Курт опустил глаза на уздечку.
– Господин Генрих велел принести «Курьер» и всё, что лежит под ним, – сказал он. – Под ним лежало письмо. Под лошадкой. Я принёс. Господин Генрих взял. Я спустился.
– Ты знал, от кого письмо?
– Нет. Там было написано: «Г-ну К. Ольденбургу». Почерк мелкий. – Курт помолчал. – Я догадался, господин Кристиан. По почерку. Я её почерк видел. На тубусе. Когда возил листы.
– И ничего мне не сказал.
– Господин Генрих сказал: «Курт, ты мне служишь тридцать один год. Это я тебе говорю. Не он». – Курт поднял голову. – Я служу, господин Кристиан. Простите. Я вам сказал бы, если б вы спросили. Вы не спрашивали. А в четверг вечером – вы спросили Марту. Не меня.
Кристиан ничего не ответил. Он смотрел на уздечку в руке Курта. На пряжке было выбито «О», и Курт её протирал каждое воскресенье – сорок лет, сколько Кристиан себя помнил.
– Брауэр тебя спрашивал?
– Нет ещё. Сказал – завтра придёт.
– Ему скажешь то же самое.
– Скажу, – сказал Курт. – Господин Кристиан. Ваш отец… – Он запнулся. – Он в субботу, на другой день, письмо из кармана халата достал. Я его вёз к Хартвигу на Соборную, он в карете сидел. Достал, держал, не читал. Потом обратно положил. Я в зеркальце видел. Он не жёг. Я точно знаю – не жёг. У него его… может, и сейчас.