– Пауль говорит, он ночью «шесть» говорил.
– Это часы, – сказала Лина. – Он в шесть встаёт. Ему кажется, что опоздал.
В десять пришёл Зееман. Осмотрел ногу: снял вату, понюхал, нагнувшись низко, как нюхают хлеб, – Элиза не сразу поняла зачем, – потрогал пальцами кожу выше и ниже лотка. Положил вату обратно.
– Пока чисто, – сказал он. – Жар есть. Это ничего. Нужно, чтобы он проснулся. Если к вечеру не проснётся – будем думать.
– Что думать? – спросила Лина.
Зееман посмотрел на неё внимательно.
– Как разбудить, – сказал он. – Не бойтесь. Я не про ногу.
Он ушёл к восьмой койке, к старику с обожжёнными ногами. Элиза смотрела ему в спину. Лина сказала, не поворачиваясь:
– Он про ногу.
– Я знаю.
К полудню пришёл Штольц.
Он пришёл в том же сюртуке, с той же капустой в воротнике, которую никто так и не вытряхнул, и с узелком, и с Гайкой. Гайку пронести в госпиталь было нельзя, и сестра Агата у входа так и сказала, и Штольц ответил: «Это не кошка, это моя грелка», – и сестра Агата, которая, похоже, повидала всяких, махнула рукой. Гайка сидела у него за пазухой, высунув голову над жилетом, и оглядывала палату с таким видом, словно была тут главным врачом.
– Двадцать две ступеньки вниз, – сказал Штольц, садясь на табуретку, которую ему уступила Элиза, – это, оказывается, ерунда. А тут – тридцать восемь. Вверх. Я считал.
Он развязал узелок. Мята в жестянке, кусок сыра, хлеб, три яблока, сахар в бумажке. Положил всё на подоконник. Потом посмотрел на Томаса. Долго.
– Похож на мать, – сказал он. – Когда спит. Я раньше не замечал. А на отца – когда злится.
Гайка вылезла из-за пазухи, спрыгнула на одеяло и пошла по нему к Томасу. Лина хотела её снять. Штольц остановил её рукой. Гайка прошла по одеялу мимо лотка с ногой, обнюхала бинты на груди и легла Томасу под левую руку, свернувшись, как она ложилась на листы Элизы, и замурчала.
Пальцы на левой руке Томаса шевельнулись. Сжались в шерсти.
Лина заплакала – в первый раз с вечера, громко, и зажала рот ладонью.
Томас открыл глаза.
Он смотрел в потолок. Потом медленно повернул голову, нашёл Лину, нашёл Элизу, нашёл Штольца. Глаза были мутные, с красными прожилками. Губы шевелились, и Элиза наклонилась.
– Кошка, – сказал Томас.
– Гайка, – сказала Элиза.
– Почему… кошка в госпитале.
– Это грелка, – сказал Штольц.
Томас попробовал улыбнуться. Не вышло. Он закрыл глаза. Потом открыл снова и посмотрел на Элизу.
– Я ушёл, – сказал он. – Лизхен. Стрелка… за девять. Я ушёл.
– Ты не ушёл, – сказала она. – Ты пошёл к четвёртому.
Он смотрел на неё, и она видела, как он пытается вспомнить, и не может, и пугается, что не может.