– Потом, – сказала она. – Потом расскажешь. Спи.
Он заснул опять, держа пальцы в шерсти Гайки. Через полчаса пришёл Зееман, посмотрел на кошку, на Штольца, на Томаса, послушал его дыхание и сказал:
– Хорошо. Кошку не уносить до вечера.
Брауэр пришёл в четыре.
Элиза узнала его по шагам в коридоре: он ходил, слегка шаркая левой ногой, как будто она у него была чуть короче правой и он к этому привык. В январе она слушала эти шаги в коридоре полицейского участка три часа подряд, пока сидела в камере под надписью про ложки. Он вошёл в палату, снял шляпу, оглядел койки, увидел её. Кивнул. Подошёл.
– Фройляйн Варн.
– Господин комиссар.
– Я вернулся сегодня в одиннадцать, – сказал Брауэр. – Поездом. Ваше письмо лежало сверху. Дежурный положил. – Он вынул из внутреннего кармана конверт – её конверт, с надписью «лично, срочно», – и показал ей, не отдавая. – Датировано воскресеньем, одиннадцатым. Принесено в понедельник, двенадцатого. Я его прочёл в одиннадцать двадцать сегодня, пятнадцатого. Через сутки после того, как это случилось.
Он сказал это ровно, и она поняла, что он не оправдывается и не обвиняет, а просто называет время, как называют в протоколе.
Рука дёргала по ночам. Днём она только ныла, тупо, как зуб, который ещё не решил, болеть ему или нет, а ночью начинала стучать – ровно, в такт сердцу, и Кристиан лежал и слушал этот стук и считал. Шестьдесят восемь в минуту. Семьдесят два. Когда он думал о четвёртом котле, выходило под девяносто.
В воскресенье, восемнадцатого, он не пошёл в церковь. Марта принесла ему кофе в кабинет и поставила на стол рядом с бронзовой лошадкой, и посмотрела на лошадку, и ничего не сказала. Она теперь всё время смотрела на лошадку, когда входила.
– Марта, – сказал он. – Ещё раз. С самого начала.
Марта вздохнула. Она рассказывала уже трижды. В четверг вечером – ему. В пятницу утром – ему же, второй раз, медленнее. В пятницу днём – Брауэру, который приходил на кухню и сидел на табуретке у плиты, держа шляпу на коленях, и ел её пирог, и хвалил.
– В пятницу в одиннадцатом часу – стук в заднюю дверь, – сказала Марта. – Я думала – молочник. Открываю – Август. В чёрном сюртуке, в том, свадебном, я его узнала, он в нём на похоронах Анны был. Порезанный весь. Бумажки на лице. Говорит: «Марта, ты постарела». Я говорю: «А ты нет». Он засмеялся. Даёт письмо. Говорит: «Молодому хозяину. В руки. Если нет – на стол. От неё». Я спросила – от кого. Он сказал: «Ты знаешь». Я дала ему пирога. Он ушёл.
– Дальше.
– Я поднялась сюда. Вас не было. Положила на стол. Под лошадку, чтобы не сдуло, – тут сквозняк, когда в коридоре окно открыто. Спустилась.