Это было всё. Одно слово. Он сказал его окну, и плечи у него не дрогнули, и голос был ровный – тот самый, налогового инспектора. Но Элиза слышала, как пустеют иногда голоса, когда в них нечем звенеть, – так звучит под молотом плохая сталь. Штольц бы услышал. Отец бы услышал.
Она не сказала «мне жаль». Она знала, что он не хочет «мне жаль». Он хотел бы, наверное, чтобы она промолчала, и она промолчала.
Вагончик дёрнулся.
Не так, как дёргался обычно на стыках рельса. Сильнее. Глубже. Трос наверху издал звук, какого Элиза никогда раньше не слышала, – низкий, тягучий стон, как будто огромную струну медленно отпускали. Вагончик прополз ещё сажень, другую. И встал.
Совсем.
Тишина была такая, что стало слышно, как шуршит под ногой у Кристиана шелуха.
– Машина, – сказала Элиза.
– Клапан, – сказал он одновременно.
Они посмотрели друг на друга.
– Кондуктор говорил, – сказала Элиза. – Третий день барахлит.
– Механик пьёт.
– Вы тоже слышали?
– Весь Холм слышал. Механика зовут Пауль. Он пьёт с сорок восьмого года, с революции. Говорит, от разочарования.
Наверху, далеко, едва слышно, ударил колокол – раз, другой, третий. Сигнал «стоп». Потом – тишина. Потом снизу, из Котловины, донёсся такой же ответный колокол. Вагончик висел на тросе на середине уклона, чуть покачиваясь, и под ним, на рельсе, не было ничего, кроме деревянных шпал и голых кустов бузины, проросших между ними.
Встречный вагончик стоял сажен на двадцать ниже. Сквозь его жёлтые окна было видно, как кто-то машет руками.
Почтовый дирижабль линии «Грайве–Остмарк» прибывал по средам в два часа пополудни, и смотреть на это ходило пол-Холма.
Не потому, что это было в новинку: дирижабль ходил уже третий год, и Кристиан помнил первую его посадку, когда на Соборной площади собралась толпа в десять тысяч человек, и бургомистр произносил речь, и оркестр пожарной команды играл марш, и дирижабль, сделав круг над городом, никак не мог зацепиться за мачту из-за ветра и висел над площадью сорок минут, медленно поворачиваясь, как огромная рыба в аквариуме, пока бургомистр не охрип. Теперь толпы не было. Но смотреть ходили – так же, как ходят смотреть на прибытие пароходов в портовых городах: не ради парохода, а ради того, чтобы постоять на ветру, посмотреть на людей, показать себя и новую шляпку.
Мачта стояла на Плацу, на самом краю Холма, над обрывом, – железная решётчатая башня высотой в сорок сажен, выкрашенная суриком, с площадкой наверху и стрелой, на конце которой болтался причальный конус. Под мачтой, в кирпичном павильоне, были касса, багажная, телеграф и буфет, где подавали кофе по цене, по которой в Котловине давали обед на троих.