Дальше – то же, что Амалия написала Феликсу ночью: шестое, полночь; вексель; Рейн, девяносто тысяч, двадцатое мая. «Рейн знает про мастерскую в Котловине. Знает про девицу. Сказал отцу». И в конце: «Я не знаю, что делать. Первый раз в жизни. Это неприятно».
Кристиан положил письмо на скатерть. Марта смотрела на него.
– Плохо? – спросила она.
– Шестого объявят помолвку, Марта.
Экономка помолчала. Потом взяла кофейник, налила ему – хотя чашка была полная, – и кофе перелилось через край на блюдце.
– Ох, – сказала Марта. – Ох, руки.
Она вытерла блюдце салфеткой. Долго вытирала. Потом сказала, не поднимая головы:
– Господин Кристиан. Вы матушку свою помните?
– Помню.
– Она, когда за отца вашего выходила, тоже в Котловину ходила. До свадьбы. Тайком. В больницу к сёстрам милосердия, перевязки делать. Отец ваш знал. Сказал – после свадьбы перестанешь. – Марта сложила салфетку. – Она не перестала. Она ходила семнадцать лет. Пока в Эмс не уехала. Он знал и молчал. Это было единственное, в чём он ей уступил.
Она взяла поднос.
– Это я не к тому, – сказала Марта. – Я просто. Вспомнилось.
И ушла, и Кристиан остался один над холодным, перелитым через край кофе и письмом, в котором было написано «я не знаю, что делать».
Рейн знает про мастерскую. Рейн знает про девицу.
Кристиан перебирал, кто мог сказать. Курт – нет. Курт возил его до набережной, дальше Кристиан шёл пешком, по насыпи, и Курт ни разу не видел депо. Марта – не знала, где. Бах – знал только, что «по делу». Мейер – не знал ничего. Йозеф, Бём, Фуксы, Кох, Мориц – эти скорее откусили бы себе языки; к тому же ни один из них не стал бы говорить с Рейном, Бём однажды сказал, что за Рейном следит вся Котловина, как за пожаром. Томас? Томас был мальчишка, болтливый, но он скорее дал бы себя убить.
На второй день Рождества Штольц заварил мяту не так, как всегда.
Мятный чай у Штольца был всегда – сколько Элиза себя помнила. С тех пор, как она, четырёхлетней, сидела у него на колене в отцовской мастерской и дёргала его за бороду, которая тогда была рыжая, в закопчённом чайнике у него всегда была мята, и всегда слишком сладкая, и она никогда не спрашивала почему. Мята у Штольца была как борода у Штольца: была, и всё. В прежние годы, до пятидесятого, он, говорили, пил другое; это она знала с чужих слов, от отца, который говорил об этом редко и всегда одной фразой: «Штольц бросил в пятидесятом. Сам. Как отрезал».
А тут он заварил её без сахара. Крепко, чёрно, полную горсть сушёных листьев на чайник, и в водокачке запахло не чаем, а аптекой – резко, холодно.