– Сюда?
– А что? Тут сухо. Гайка сторожит. И ко мне никто не ходит, кроме тебя и пивоваров. Пивовары в тетрадях не разбираются.
Элиза посмотрела на сарай. На доски от баржи, промазанные смолой. На ржавую печку, на верстак, на банки с краской, у одной из которых давно отвалилась крышка и краска внутри засохла коркой. Посмотрела на Штольца – маленького, сухого, с перекошенной бородой.
– Вы что-то знаете, – сказала она. – Про Рейнов. Про Ольденбургов. Вы всё время что-то знаете и молчите.
Штольц повернулся к ней левым ухом.
– Август.
– А?
– Не надо.
Он вздохнул, положил напильник. Повернулся правым.
– Знаю, – сказал он. – Немного. Старое. Тебе не поможет.
– А вдруг поможет?
– Не поможет, – повторил он твёрдо. И, видя, что она собирается спорить, поднял палец – чёрный, с потрескавшимся ногтем. – Скажу одно. Генрих Ольденбург в своё время экономил на том, на чём экономить нельзя. И за это заплатили другие. Не он. Если сын в отца – беги от него, девочка, пока не поздно. Если не в отца… – Он пожал плечами. – Тогда ему самому от отца бежать надо. А такие обычно не бегут. Такие стоят и ждут, пока их подпалит.
Гайка проснулась, зевнула, показав розовую пасть с белыми иголками зубов, потянулась на всю длину – передние лапы вперёд, на колосники, задние назад, на зольник – и снова свернулась. Только теперь хвост лёг на клапан.
– На чём он экономил? – спросила Элиза.
– На стали, – сказал Штольц и снова повернулся левым ухом.
***
Томас дулся третий день.
Дулся он основательно, как дуются все Варны: не разговаривал, не смотрел, ел молча, а если надо было что-то сказать, говорил это в пространство, на полметра левее Элизы. Мать в своё время дулась точно так же, и отец, бывало, разговаривал тогда с её отражением в самоваре – это было единственное, что её смешило.
Самовара у них давно не было. Продали в шестьдесят пятом, вместе с буфетом и материной швейной машинкой, когда пристав во второй раз пришёл с описью. Мать тогда стояла в дверях и смотрела, как выносят машинку, и ничего не говорила, только держала руку на косяке, будто дверь могла уйти следом. Элиза запомнила эту руку лучше, чем всё остальное. Лица матери в тот день она потом вспомнить не могла, как ни старалась. Только руку на косяке.
– Соль, – сказал Томас в пространство.
Элиза подала соль. Томас посолил картошку, хотя картошка была уже солёная – Элиза солила, – и стал есть с таким видом, будто картошка ему что-то задолжала.
– Том.
Картошка.
– Том, я не могла. Мне надо было черновики сделать к понедельнику. Если бы Корн пришёл без них…
Особняк барона Герста стоял на самой вершине Холма, там, где улица Курфюрстов упиралась в чугунную ограду городского сада, и был виден снизу, из Котловины, в любую погоду. Он был выкрашен в бледно-жёлтый цвет, который сам барон называл «сливочным», а весь остальной город – «цвет векселя». По вечерам во всех сорока окнах горел газ. Говорили, что барон держит собственный газгольдер в подвале и платит городу только за воду.