На манжете, на внутренней стороне, у самого края, где она касается запястья, была полоса. Чёрная. Жирная. Не чернила.
– Сажа, – сказала Марта. – Угольная. С маслом. Такую с рук не сотрёшь, она в поры въедается. Я её две недели отстирываю. Каждый день. Щёлоком. Прачка спрашивает – это что у вас, господин Кристиан, в кочегары подался? Я говорю – на завод ездит, в котельные. Она верит. – Марта сложила манжету. – А батюшка – не поверит. Батюшка знает, что вы в котельные не ходите. Он вас знает.
Кристиан молчал.
– И пальто, – продолжала Марта. – Отцовское, с чердака. Я вам его дала, я и знаю. Вы его каждый вечер надеваете и уходите. И приходите в первом часу. Курт вас не возит – вы на извозчике. Курт обижается. – Она помолчала. – И пахнет от вас, господин Кристиан. Не угольным дымом. Горном. Кузней. Как от батюшки пахло, когда он сам ещё у горна стоял. Я этот запах лет двадцать не нюхала. А тут – нате.
– Марта…
– Я не спрашиваю, – сказала она быстро. – Не спрашиваю. Мне не надо. Я только говорю: я прачке сказала – котельные. Если батюшка спросит – я ему то же скажу. Но он не меня спросит. Он вас спросит. Вы ему – что скажете?
– Он уже спросил. Про депо.
Марта побледнела.
– И что вы?
– Сказал – аренда. Ремонт насосов.
– А он?
– Сказал – хорошая аренда.
Марта долго смотрела на него. Потом подняла корзину.
– Ну, – сказала она. – Ну, раз хорошая.
И пошла вниз по парадной лестнице, неся корзину с бельём так, будто это было в порядке вещей. На полпути остановилась, не оборачиваясь.
Компрессор Кох выточил за пять дней – цилиндры, поршни, шатуны, коленчатый вал, – и выточил так, что Штольц, взяв поршень в руки, долго вертел его у фонаря, смотрел на зеркальную поверхность, на ровный, как волос, кант, а потом отдал Коху обратно и сказал: «Ну». Больше ничего. Кох покраснел до ушей и весь вечер не крутил гайку.
Оставались трубки. Медные, тонкие, от цилиндров к ресиверу, от ресивера к манометру, от манометра к крану, от крана – к шлангу молотка. Тридцать два соединения. Каждое – на пайку.
В четверг, двадцать первого, Элиза села паять сама. Кох умел точить, но паять не умел. Фуксы умели клепать. Бём – ковать. Мориц – строгать. Йозеф умел топить, Томас – тоже. Штольц умел паять лучше всех, но левая рука после той ночи в сарае всё ещё не держала мелкое, и он злился на неё, на руку, как на чужого человека, и, наконец махнув ею, ушёл в водокачку ворчать на насос.
Так что паяла она.
Она сидела в углу у горна, на табурете, перед верстаком, на котором Мориц сколотил ей отдельную доску – обитую жестью, чтобы не загорелась. Паяльник – отцовский, из ящика под станиной, медный, с деревянной ручкой, тёмной от рук, – грелся в углях. Рядом – палочки олова, баночка с канифолью, кусок нашатыря, напильник, наждак. Трубки она разложила перед собой по порядку, по номерам, которые нацарапала шилом.