Это было как с часами. Мелко, медленно, точно. Зачистить конец трубки наждаком до блеска. Зачистить гнездо в штуцере. Натереть нашатырём горячий паяльник – чтобы зашипел, задымил белым, едким, и медное жало стало розовым, чистым. Окунуть в канифоль. Взять олово. Олово плавится, бежит по жалу, как ртуть, серебряной каплей. Поднести к стыку. Капля касается меди – и уходит в шов, сама, втягивается, как вода в песок, и шов становится серебряным кольцом, ровным, гладким. Подержать. Отпустить. Не дуть – пусть остынет сам.
***
В седьмом часу, когда она запаяла только третье соединение, в ворота постучали – робко, костяшками, как стучат в чужую дверь, – и Йозеф, открыв, отступил с таким лицом, будто увидел привидение.
На пороге стояла Лина. В сером платке, в старом пальто тёти Розы, которое было ей велико в плечах, с огромной корзиной, накрытой полотенцем, обеими руками прижатой к животу. Щёки красные от ветра, нос – тоже.
– Я к Томасу, – сказала она. – То есть. Ко всем. Томас сказал, вы тут голодные сидите. До ночи. Тётя Роза пирогов напекла. С капустой. И с ревенём. Ревень – последний, из банки, тётя Роза говорит – для хороших людей не жалко.
Все смотрели на неё. Бём у наковальни опустил молот. Кох у компрессора выпрямился. Мориц, читавший по губам, перестал строгать.
– Ты как сюда дошла? – Томас выскочил из водокачки, мокрый, в масле. – Одна? По насыпи? В темноте?
– Одна, – сказала Лина. – А что? Тут же светло. Луна.
– Луна, – повторил Томас и посмотрел на сестру беспомощно.
Элиза отложила паяльник.
– Заходите, Лина. Ставьте на стол. Только не на чертежи.
Лина поставила корзину на стол – осторожно, на край, подальше от листов и от Гайки, которая немедленно подняла голову и понюхала воздух. Сняла полотенце. Запахло тестом, капустой, жареным луком, чем-то кислым и сладким сразу. По депо прошёл звук, который бывает в казармах, когда вносят котёл с кашей: не слово, а общий вздох.
– Ну, – сказал Бём басом. – Ну, это дело.
Ели стоя, вокруг стола, руками, отламывая от пирогов. Лина раздавала, как раздают в церкви просфоры: каждому по куску, внимательно, глядя в лицо. Бёму – большой. Морицу – с капустой, потому что у него, как она сразу заметила, не было передних зубов, а капустный мягче. Коху – два, потому что худой. Йозефу – с ревенём, «для сердца». Штольцу – вынесла в водокачку сама, на тарелке, и вернулась с пустой тарелкой и с удивлённым лицом: «Он сказал спасибо. Два раза».
Грете Фукс Лина протянула кусок и остановилась, вглядываясь. Грета в картузе, в копоти, в мужской куртке, смотрела на неё сверху вниз.