Она замолчала. Гайка подошла к ней по лежанке и легла рядом, у бедра. Марта положила на неё руку, не глядя.
– Одну задачку я всё-таки поняла, – сказала она. – Про два поезда. Один выходит из Грайвенбурга, другой из Остмарка, навстречу, и надо узнать, где встретятся. Он мне её три вечера объяснял. Я сказала: а чего считать, они встретятся на полдороге, если машинисты не дураки. Он сказал: Марта, а если один машинист дурак? Я сказала: тогда встретятся там, где дурак остановится чай пить. Он так смеялся, что упал с табуретки. Хозяин наверху услышал, спустился. Посмотрел на нас. Ничего не сказал. Ушёл. А потом, через неделю, принёс мне новую табуретку. С перекладиной. Чтоб не падал.
– А ещё, – сказала Марта, – я пришла потому, что хозяйка мне одно сказала. Перед смертью. Мне, не ему. Ему тогда было не надо, маленький. Она сказала: «Марта, когда он вырастет и кого-нибудь полюбит, и всё будет плохо – скажи этой девушке, что он – как отец. Он не умеет говорить вслух. Он умеет делать. Пусть она смотрит, что он делает, а не что говорит». – Марта посмотрела на Элизу. – Я ждала двадцать лет, кому сказать. Барышне Герст не сказала. Не та. Вам говорю.
Элиза опустила глаза.
– Я знаю, что он делает, – сказала она тихо.
– Знаете, – кивнула Марта. – Вы умная. А я вам всё равно сказала. Чтобы было сказано. Вслух. – Она встала, повязала платок. – Пирог ешьте. Не держите. Капуста киснет.
– Марта, – сказала Элиза. – Письмо. Пятничное. Вы ведь его на стол положили. Под лошадку.
– Положила.
– Вы потом знали, что хозяин взял?
Марта постояла.
– Догадалась, – сказала она. – В субботу. Когда хозяин за обедом на меня не смотрел. Он, когда виноват, не смотрит. Как и молодой. – Она взяла пустую корзину. – Я хотела сказать. Три раза. А он звонит. «Марта, капли». Я и бежала. Тридцать один год бегу.
В поезде на Ханфельд Амалия впервые в жизни ехала третьим классом и записывала в уме всё подряд.
Лавки деревянные, жёлтые, отполированные спинами до блеска, как черенок лопаты у Майсихи – она этот черенок не видела, но Феликс видел и рассказал, и она теперь думала о нём каждый раз, когда видела полированное дерево. Окна мутные. Печки нет: в третьем классе печку не ставили, грелись друг о друга. Напротив сидела женщина с гусём в мешке, гусь высовывал голову и шипел на Феликса. Рядом – двое мастеровых, от которых пахло табаком и смазкой, и один всю дорогу спал, привалившись к окну, а второй читал «Курьер» по складам, шевеля губами, и на третьей странице дошёл до карикатуры на барона Герста и засмеялся.
– Это ваш отец, – сказал Феликс ей на ухо.