– Тогда до лета ещё время есть, – сказала Лизель и закрыла дверь.
Феликс ждал в переулке, у пекарни, с двумя горячими кренделями в бумаге. Один отдал ей. Крендель был с солью, и соль хрустела на зубах, и Амалия ела его на ходу, по дороге к вокзалу, чего не делала никогда в жизни, – мама говорила, что есть на ходу могут только солдаты и газетчики, – и думала, что мама была права: теперь она и есть газетчик.
Ханфельд был городком на одной улице, вытянутой вдоль железной дороги, как будто его строили, глядя из окна вагона. Вокзал, почта, церковь с кривой колокольней, аптека, трактир, ещё одна церковь, поменьше, лютеранская, и дальше – огороды. Снег здесь ещё лежал, грязный, с вытаявшими проплешинами. Вдова Брюкнер жила в доме аптекаря. Аптекарь был её зять.
Дверь открыла дочь – полная, лет сорока, в переднике, с руками, белыми от муки. Посмотрела на Амалию – на пальто, на шляпку, на перчатки, – потом на Феликса – на его плохую шляпу и потёртый воротник, – и, видимо, не смогла сложить их в одно.
– Вы к кому?
– К фрау Брюкнер, – сказала Амалия. – Мы из Грайвенбурга. Мы от дочери Готфрида Варна.
Дочь вытерла руки о передник.
– Варна, – повторила она. – Часовщика?
– Да.
Дочь помолчала. Потом посторонилась.
– Мама наверху. Она плохо слышит. Говорите в правое ухо. И громко. И не про отца – она про отца плачет.
– Мы как раз про отца, – сказала Амалия.
Дочь посмотрела на неё долго.
– Тогда я принесу платки, – сказала она.
Вдова Брюкнер сидела у окна в кресле с высокой спинкой, обитом зелёным репсом, вытертым на подлокотниках до основы. Маленькая, сухая, в чёрном платье и белом чепце, с лицом, похожим на печёное яблоко. На коленях у неё лежало вязанье – что-то серое, бесконечное, шарф или чулок, Амалия не поняла. Спицы не двигались. Вдова смотрела в окно, на железную дорогу, по которой как раз шёл товарный поезд, и считала вагоны – губы шевелились.
– Мама, – громко сказала дочь в правое ухо. – К тебе. Из Грайвенбурга. От Варна.
Вдова перестала считать. Повернула голову.
– Варн умер, – сказала она.
– От дочери Варна, – сказала Амалия громко, наклонившись к правому уху. – Элизы.
– Элизы, – повторила вдова. Взгляд у неё стал внимательнее. – Маленькая была. Чёрненькая. Брови вместе. Он её приводил к нам, в сорок восьмом, на Пасху. Ей годик был. Она у меня на коленях сидела и тянула за серёжку. Вот за эту. – Вдова потрогала мочку уха. Серёжки не было. – Продала. В шестьдесят шестом. Когда Карла хоронили.
Станину привезли от Шмелинга в пятницу, восьмого, на двух подводах, сцепленных цугом, шестёркой лошадей. Шмелинг сам приехал верхом впереди – низенький, кривоногий, в бобровой шапке, похожий на жокея, который давно вышел на пенсию и с тех пор только толстел. Он слез с лошади у ворот депо, посмотрел на насыпь, на рельсы, на кирпичную стену с выбитым когда-то окном, заклеенным теперь клеёнкой, и сказал: