Он ушёл. Шар на краю лузы так и висел.
Кристиан постоял, потом подошёл и подтолкнул его пальцем. Шар упал с глухим стуком, прокатился внутри по сетке и затих.
***
В понедельник, в десять утра, господин Людвиг Корн вошёл в кабинет Кристиана Ольденбурга так, как входят в клетку со львом, который, по слухам, уже позавтракал, – но слухам никто не верит до конца.
На Корне был новый жилет. Не сливовый – горчичный. Кристиан подумал, что сливовый, наверное, пострадал в каком-нибудь бою, и что горчичный ему не идёт ещё сильнее.
За Корном, на шаг сзади, с кожаной папкой у груди, шла копировщица Варн.
Она была одета иначе, чем в бюро: тёмно-синее шерстяное платье, перешитое, очевидно, из более старого – Кристиан заметил, что пуговицы на манжетах разные, одна костяная, другая перламутровая, – и маленькая шляпка, сидевшая на волосах немного косо, будто её надевали на бегу. Лупы на шнурке не было. Нет, была: шнурок уходил под ворот, и под тканью на груди угадывался кружок.
Она не посмотрела на него. Встала у двери, как и полагается копировщице, держа папку двумя руками, и уставилась на портрет императора над камином с таким вниманием, будто собиралась его скопировать.
– Господин Ольденбург, – сказал Корн. – Какая честь. Какая... Я, собственно... Схема... Вот.
– Садитесь, господин Корн.
Корн сел. Стул под ним крякнул.
Кристиан развернул на столе вчерашний чертёж, тот самый, и положил палец на седьмую строку.
– Площадь нагрева. Девяносто восемь. Откуда?
Корн посмотрел на палец. Потом на цифру. Потом на Кристиана. Глаза у него были влажные, голубые, ребячьи – глаза человека, которого всю жизнь ловили на вранье и который так и не научился врать лучше.
– Описка, – сказал он. – Описка писца, господин Ольденбург. Я... позвольте... Фройляйн Варн, черновой лист, будьте любезны.
Копировщица подошла. Раскрыла папку. Достала лист – Кристиан увидел, что бумага не новая, чуть пожелтевшая по краям, с замятым уголком, с пятном от чашки в нижней части. Она положила его перед Корном, но так, что Кристиану было видно лучше, чем Корну.
На листе был расчёт. Седьмая строка: «112». Восьмая, девятая – верно. Сбоку, на полях, мелкая сноска: «Перепроверено 9.Х». И рядом – клякса, маленькая, аккуратная, старательно затёртая.
– Двести, – сказал Штольц. – И ещё шестьсот.
– Корну.
– Корну. – Он отложил напильник. – А тебе?
– Шестнадцать. И Корн сказал, что накинет. Он всегда говорит, что накинет.
Штольц хмыкнул и вернулся к работе. На тисках у него был зажат корпус какого-то насоса – старого, позеленевшего, с вмятиной на боку, будто его когда-то пинали. Насос принесли с пивоварни на Хмельной; пивовар сказал, что тот «перестал качать от тоски», и Штольц с серьёзным видом принял диагноз.