– Ты спрашиваешь в третий раз.
– Я репортёр. Мы спрашиваем, пока не получим другой ответ.
– Не получишь. – Амалия поправила вуаль. Плотная, двойная, чёрная, в которой она ходила в редакцию «Вестника» и в которой её не узнал бы родной отец, даже если бы посмотрел. Отец никогда не смотрел. – Ты сам мне рассказал.
– Я рассказал, что видел его на набережной в Котловине. У спуска на насыпь. Трижды. И что он спускается на насыпь и уходит вверх по реке. Я не говорил, что надо ехать смотреть.
– Ты не говорил, – согласилась Амалия. – Ты сказал: «Я за ним не пошёл. Это не моё дело». И посмотрел на меня. Вот так. – Она показала, как он посмотрел: искоса, с поджатыми губами, как смотрит человек, который очень хочет, чтобы его спросили.
Феликс промолчал. Уши у него покраснели – видно было даже в темноте, при свете фонаря, мелькнувшего на углу.
***
Ехали долго. Через весь Холм вниз, по Конторской аллее, мимо завода Ольденбургов – огромного, тёмного, с освещёнными окнами котельных и красным заревом над литейным. Мимо Литейной, где пахло кислым пивом и где у кабака кто-то пел. Через Рыбную площадь, через мост – нет, не через мост: у моста извозчик свернул вправо, вверх по реке, на набережную, а с набережной – вниз, на старую песчаную дорогу, про которую Феликс знал от Йозефа Ланге, а Йозеф не знал, что Феликс знает.
– Ты всех знаешь, – сказала Амалия.
– Я всех слушаю. Это разное. – Феликс смотрел вперёд, на дорогу, на белую, плохо наезженную колею в снегу. – Ланге пьёт пиво у Мельхиора по средам. С кучером Ольденбургов. Они говорят громко. Ланге глуховат.
– А что ещё ты слушаешь?
Феликс помолчал.
– Остмарк, – сказал он. – Мой человек. Тот, что лазил в подвал. Пишет: Рейн, как и говорили, скупил весь прочный котельный лист у Остмаркского общества до июня. Все запасы. Чтобы Ольденбургу не досталось. – Он поправил шляпу. – А на прошлой неделе двадцать листов из этой партии ушли обратно. Перепроданы. Через третьи руки, через какого-то посредника в Бремене. Покупатель – мелкая мастерская в Затонье. «Ремонт котлов». Хозяин – неизвестно кто.
Бах всегда клал лист клапана сверху.
Кристиан знал это так же твёрдо, как знал, что Бах носит нарукавники, что Бах приходит в контору в семь без пяти и уходит в семь вечера без пяти, что Бах пьёт чай без сахара из стакана в подстаканнике с гербом города Эмса, который ему, Баху, привезла когда-то мать Кристиана. У Баха был порядок. Порядок был у Баха вместо семьи, вместо праздников и вместо Бога, и Кристиан однажды, ещё мальчишкой, видел, как Бах переложил на отцовском столе пресс-папье на полдюйма влево, потому что отец, уходя, сдвинул его вправо, и Бах не мог на это смотреть.