– А баронская дочка знает?
– Ах, милочка, баронская дочка всё знает. Она умная. Слишком. Это её и погубит. Мой муж говорит – умные жёны мужей не держат. Держат глупые. Глупая сделает вид, что не знает, и будет жить. А умная…
Мадам Лорен, стоявшая на коленях у подола, перестала подкалывать. Подняла голову. Посмотрела на Амалию снизу вверх – с булавками во рту, с испугом.
Амалия смотрела в среднее зеркало. Лицо в зеркале было спокойное. Совершенно спокойное. Её этому учили двадцать шесть лет.
– Фрау Майер, – сказала она. Не громко, но очень отчётливо – так, чтобы было слышно за портьерой. – Как здоровье вашего супруга? Я слышала, у него опять подагра. От шампанского, говорят. Мой отец очень сочувствует. Он как раз на днях пересматривал условия по векселю коммерции советника. Подагра – это так некстати, когда пересматривают векселя.
За портьерой стало тихо. Совсем. Потом зашуршало шёлком, и фрау Майер сказала изменившимся, сладким голосом:
– Фройляйн Герст! Вы здесь! Какая радость! А мы тут с сестрой… болтаем, знаете, пустяки…
– Знаю, – сказала Амалия. – Я тоже люблю пустяки. Мадам Лорен, подол хорош. Я больше не буду.
Она сошла со скамеечки. Мастерицы отпустили шлейф.
В зеркале – справа, слева, сзади – стояла женщина в платье цвета слоновой кости, с кружевом по вырезу, со спокойным лицом. Три женщины. Ни одна не плакала.
Лизель у двери перестала вязать и посмотрела на хозяйку с таким восторгом, что уронила клубок.
Вечером Амалия сказала, что у неё мигрень.
***
Сани Феликс нанял на Типографской, у извозчика, который возил газеты в типографию и обратно и потому не задавал вопросов: за двадцать лет ему приходилось возить такое и таких, что барышня с собакой и господин в мокрой шляпе в восемь вечера по направлению к Котловине были для него самым скучным заказом за зиму.
Лошадь была серая, старая, в яблоках, с отвисшей губой. Звали её Корректура.
– Почему Корректура? – спросила Амалия, усаживаясь под медвежью полость и устраивая на коленях Бисмарка, который дрожал от холода и возмущения.
– Потому что медленная и всё замечает, – сказал извозчик с козел и тронул вожжи.
Феликс сел рядом. Между ними, под полостью, оказался Бисмарк, и Амалия решила, что это правильно: собака была дуэньей не хуже Лизель и, в отличие от Лизель, не болтала.
Лизель думала, что барышня у себя, с мигренью. Отец думал, что барышня у себя, с мигренью. Барон Герст вообще считал, что у его дочери мигрень каждый четверг, и не возражал: мигрень была дешевле, чем любые другие причуды.
– Ты уверена? – спросил Феликс.