Отец упал в литейном в пятницу, в начале первого, когда Курт был в Затонье, а Кристиан – в механической мастерской, у Йозефа Ланге, который с гордостью показывал ему свой новый стол, свои новые инструменты и шесть манометров из котельной номер два, разобранных и разложенных на сукне, как хирургические инструменты.
– Вот этот, господин Кристиан, вот, глядите, – говорил Йозеф, поднося к его лицу латунную коробочку. Руки у него тряслись, но, когда он брал в них прибор, тряска куда-то пропадала, будто прибор её впитывал. – Трубка Бурдона. Видите? Согнута. Её кто-то согнул. Нарочно. Вот тут – след от плоскогубцев. Она и залипла. Я сорок лет у топки, а не знал, что они внутри такие. Как улитка. Вот тут давление входит – она разгибается – стрелку тянет. А если её пережать…
– Кто её пережал, Йозеф?
– Не знаю, господин Кристиан. – Йозеф опустил манометр. – Это ж надо разобрать сперва. А разбирать – это в механическую нести. А в механическую только мастер носит. – Он помолчал. – Или старший мастер.
Дверь распахнулась, и в мастерскую влетел мальчишка Франц, посыльный, без фуражки, с лицом белым, как непропечённый хлеб.
– Господин Кристиан! В литейном! Батюшка! Упал!
***
Отец лежал на полу у разливочной ямы, на чьей-то расстеленной куртке, и вокруг него стояли литейщики в кожаных фартуках – кольцом, молча, не зная, что делать, как стоят люди вокруг упавшей лошади. Кто-то держал над ним мокрую тряпку и не решался положить. Ковш на тельфере висел над ямой, наклонённый, недолитый, и из носика его медленно стекала последняя струя – уже не оранжевая, а тёмно-красная, густеющая, – и никто не смотрел на неё.
– Разойдитесь, – сказал Кристиан.
Они разошлись.
Отец был в сознании. Это было первое, что Кристиан увидел, и от этого у него на секунду ослабели колени. Глаза открыты. Лицо – серое, с синевой у губ, мокрое от пота. Правая рука прижата к груди, к левой стороне, и пальцы – с недостающей фалангой – вцепились в сюртук так, что ткань собралась складками.
– Ковш, – сказал отец сквозь зубы. – Долейте. Застынет.
– Отец…
– Долейте, чёрт вас всех… – Он задохнулся.
Кристиан обернулся.
– Долить, – сказал он мастеру литейного, пожилому, с опалёнными бровями, Бергеру. – Сейчас же.
Бергер кивнул, крикнул, и ковш пошёл, и струя снова стала оранжевой, и искры с треском поднялись над опокой. Отец смотрел на это снизу, с пола, повернув голову, и что-то в его лице разжалось – чуть-чуть, на волос.
– Вот, – сказал он. – Вот так.
И закрыл глаза.
***
Врач, доктор Хартвиг, приехал через сорок минут – за это время отца перенесли в контору, в кабинет, на диван, и Марту привезли с Холма на извозчике, и Марта сидела рядом с диваном на стуле и держала отца за руку, и никто не решился сказать ей, что это не принято. Отец не противился. Лежал с закрытыми глазами, дышал часто и мелко, как запыхавшаяся собака.