Хартвиг был молодой, рыжеватый, с бакенбардами, которые он, очевидно, отпустил для солидности и которые солидности не прибавляли. Он послушал отца трубкой, пощупал пульс, посмотрел зрачки, задал несколько вопросов, на которые отец ответил сквозь зубы, а на последний – «вы принимали капли, как я велел?» – не ответил вовсе.
– Грудная жаба, – сказал Хартвиг в коридоре, закрыв за собой дверь. – Angina pectoris. Я говорил ему в среду. Покой. Никакого волнения. Никаких литейных цехов, господин Ольденбург. Что он вообще там делал?
– Он пошёл посмотреть разлив.
– Зачем?
Кристиан не ответил. Он знал зачем. Отец пошёл в литейный, потому что в среду он не знал, что приехал Фогт. Потому что ему «перестали докладывать». Потому что в шестьдесят один год, с сердцем, которое врач слушал трубкой, он хотел встать у ямы, как стоял в сорок первом, и чтобы все видели, что он стоит.
– Он поправится?
Хартвиг посмотрел на него снизу вверх – он был на полголовы ниже – и Кристиан увидел, что под бакенбардами у него лицо очень молодого человека, который не любит говорить такие вещи.
– Этот приступ он пережил. Следующий может и не пережить. – Хартвиг помолчал. – Если он будет лежать – месяц, два, – если будет принимать капли, если не будет волноваться… Он может прожить ещё годы. Многие живут.
– А если не будет лежать?
– Тогда, – сказал Хартвиг, – мне нечего вам обещать. – Он полез в саквояж, достал склянку. – Нитроглицерин. Новое средство. Английское. Капля на сахар, под язык, при первых болях. Только осторожно – это та же дрянь, из которой делают взрывчатку. В малых дозах – лекарство. – Он невесело усмехнулся. – Как и всё, впрочем.
***
Домой отца везли в самоходе. Курт вернулся из Затонья в два, ничего не понимая, увидел у конторы толпу, бросился в кабинет, увидел отца на диване – и Кристиан впервые в жизни увидел, как плачет Курт: молча, не меняя лица, только из глаз текло, и он вытирал их рукавом, как мальчишка.
Ехали медленно, на малом пару, чтобы не трясло. Отец сидел, откинувшись, с закрытыми глазами, Марта – рядом, Кристиан – напротив. На Серпантине, на крутом повороте, самоход качнуло, и отец, не открывая глаз, сказал:
– Курт. Ты что, дрова везёшь?
– Простите, господин Ольденбург.
– Не прощу. – Отец помолчал. – Ты где был?
Курт посмотрел в зеркальце на Кристиана.
– В Затонье, господин Ольденбург.
– Зачем?
Курт молчал.
– По моему поручению, – сказал Кристиан.
Отец открыл глаза. Посмотрел на сына. Взгляд был мутный, но под мутью – тот же, прежний, тяжёлый, как чугунная крышка.
– В Затонье, – сказал он. – К Рейну?