Бах побледнел ещё сильнее.
– Сменить замок?
– Нет. – Кристиан свернул синьку. – Пусть ходит. Пусть носит Рейну мои ошибки. Рейн любит красиво нарисованные локомотивы.
Он отдал синьку Баху.
– Сожгите. При мне.
Бах сжёг её в камине, держа щипцами за угол, и синька горела плохо, чадила, сворачивалась синими хлопьями. Бах смотрел на неё с таким выражением, будто жёг собственное завещание.
Когда она догорела, Кристиан сказал:
– Бах. Мне нужен список всего недвижимого имущества завода. Всё, что числится на балансе. Склады, сараи, депо, участки. Особенно то, что списано или законсервировано. Сегодня. Сами. Не через конторщиков.
– Зачем, господин Ольденбург?
– Мне нужно место, Бах. Где нет ключей у Крауса.
***
Список Бах принёс к вечеру – двенадцать страниц, переписанных его мелким, бисерным, конторским почерком. Кристиан читал его до ночи. Склады – девять, все в работе. Сараи для угля – четыре. Конюшня, бывшая, теперь гараж для самоходов. Участок в Затонье, пустырь, купленный отцом в шестидесятом назло Рейну и с тех пор заросший лебедой. Дача под Остмарком – отец там не был ни разу. И внизу, на последней странице, отдельной строкой, с пометкой «закрыто 1858»:
«Депо паровозное №3. Северная ветка, 2-я верста. Кирпич. Стойл – 4. Поворотный круг. Водокачка (не действ.). Законсервировано по причине переноса движения на Восточную ветку».
Северная ветка. Кристиан помнил её смутно, из детства: узкоколейка, которая шла от завода вдоль реки, вверх по течению, к каменоломням на Чёрной горе. Отец строил её в сороковых, чтобы возить камень для цехов. Потом камень стали возить по Восточной, широкой. Северную бросили. Рельсы, кажется, сняли и пустили в переплавку. А депо осталось – стоять в двух верстах от города, на пустыре, у реки, где никто не ходит, кроме рыбаков и мальчишек.
Пристав пришёл в субботу, восемнадцатого, в начале десятого, и привёл с собой двух понятых – дворника с соседнего двора и старуху Ботт, которая шла за ним по лестнице, держась за щеку и всем своим видом показывая, что её оторвали от важного дела.
Элиза узнала пристава. Не лично – по повадке. Все приставы Грайвенбурга ходили одинаково: неторопливо, заложив руки за спину, чуть наклонив голову вперёд, будто принюхиваясь. Так ходил тот, что пришёл к отцу в шестьдесят четвёртом. Так ходил этот. Может быть, их где-то этому учили.
– Бюро Людвига Корна? – спросил пристав, остановившись на пороге.
– Да, – сказал Корн из-за стола.
Он сидел там с восьми. Элиза пришла в половине девятого и застала его уже сидящим – одетого во всё лучшее, в сливовом жилете, который, как оказалось, был не уничтожен, а только отдан в чистку, с вымытой лысиной, с бронзовой совой перед собой на столе. Он сидел прямо, сложив руки, как сидят в церкви во время проповеди, которую слышали сто раз. Пильца не было.