– У меня есть двадцать одна тысяча. Остаток материнского капитала. У Эберта.
– Двадцать одна, – повторил Генрих. – А остальные?
Кристиан не ответил.
– Вот, – сказал Генрих. – Вот и весь твой расчёт. Ты как она. Ты считаешь правильно, а итог не сходится. – Он помолчал. – Я не говорю «нет» навсегда. Я говорю – не сейчас. Сначала – Рейн. Сначала – поймать Крауса. Если Брауэр поймает Крауса и Краус скажет в суде про Рейна и про втулку, Рейн сядет. Тогда вексель Рейну не продашь – Рейну будет не до векселей. Тогда можно будет говорить и про сорок девятый. Тогда, может быть, барон…
Штольц не пошёл её провожать.
Он сказал это в пятницу вечером, когда она вернулась от Кноппа длинной дорогой, вдоль набережной, мимо третьего фонаря, под которым кто-то стоял – она не повернула головы, но знала кто, – и потом по Литейной. Штольц сидел у печки и чистил медный маятник от каминных часов с пастушкой, которой так и не приделал ногу.
– Я не пойду, – сказал он, не поднимая головы. – На вокзал. Я там был в сорок девятом, Анну провожал к сестре в Ханфельд. Она вернулась через месяц, а я с тех пор вокзалы не люблю. Там все врут. «До скорого», «напишу», «вернусь к Пасхе». Ты мне врать не будешь, Лизхен, а я тебе тоже не буду. Простимся тут.
– Хорошо, – сказала она.
Утром он встал в пять, раньше неё, растопил печку и заварил мяту. С сахаром. Два куска – ей в кружку, сам он пил без. Достал с полки свёрток в газете и положил на верстак перед ней.
– Это тебе. В дорогу. Не разворачивай тут.
Свёрток был тяжёлый, маленький, твёрдый. Она взвесила его на ладони и поняла по весу – как Йозеф понимал клапаны.
– Август. Это сова.
– Не разворачивай, я сказал.
– Это твоя сова. Отцовская. Она в депо стояла.
– Она под мостом стоит с февраля, и мне на неё смотреть надоело. – Штольц отхлебнул мяту. – Под ней талер. Прусский, сорок первого года. Корн оставил – на счастье. Он тебе в письме писал, ты мне читала. Вот и забирай счастье. Мне его поздно.
Она убрала свёрток в саквояж – отцовский, кожаный, с медными уголками, тот, с которым Готфрид ездил в Женеву в пятьдесят первом за швейцарским ящиком. В саквояже было всё её имущество: два платья, бельё, Монж, материнская Библия, жестянка из-под чая с письмами – Корна, повесткой шестьдесят седьмого года, двумя письмами Кристиана. Отцовские часы она оставила на стене над верстаком. Они отставали на полторы минуты в сутки, и Штольц знал, на сколько.
– Томасу скажи… – начала она.
– Сама скажешь. Он придёт.
– Он в госпитале. Зееман до понедельника не выпустит.
– Зееман, – сказал Штольц, – не знает твоего брата. А я знаю. Он придёт.