– Кривое, – сказал он.
– Шорш из инструментальной Рейна гравировал. По заказу Ваймара. Ваймар говорит – не знал, для чего. Брауэр Шорша нашёл, он подтвердил под присягой. Кох его уговорил.
– Кох?
– Мастер из депо. Брат Коха работает у Рейна.
Генрих положил пломбу обратно в конверт. Закрыл папку. Снял очки.
– Что ты хочешь? – спросил он.
Кристиан повернулся от окна.
– Три вещи, – сказал он. – Первое. Мировое соглашение с Рейном – расторгнуть. Он продал нам клапаны с конструкцией, о которой его собственный инженер предупреждал, что она опасна. Это обман. Шустер будет кричать – пусть кричит. Подать на Рейна в суд за двоих убитых, за котельную, за всё.
– Это я и сам хотел, – сказал Генрих. – Дальше.
– Второе. Сорок девятый год. Ты рассказал Брауэру. Под запись. Это пойдёт в суд, если поймают Крауса. А если не поймают – останется в папке у Брауэра. Я хочу, чтобы не осталось в папке. Я хочу, чтобы ты сказал это сам. Вслух. Не Брауэру. Городу. В «Курьере», в «Вестнике», где угодно. Что Штольц не виноват. Что Варн не виноват. Что манометр подменили за шесть талеров по твоему распоряжению. Что сталь была Брюкнера и что ты велел держать восемь.
Генрих смотрел на него.
– И третье, – сказал Кристиан. – Я не женюсь на Амалии Герст.
Тишина. Внизу, на улице, фонарщик зажёг последний фонарь и пошёл дальше, к Соборной, неся шест на плече, как ружьё.
– Первое – да, – сказал Генрих. – Второе – нет. Третье – нет.
– Почему?
– Потому что первое я могу. А второе и третье – это конец. – Генрих положил руки на папку. – Ты знаешь, сколько стоит завод сегодня? После котельной? После того как Фогт уехал, не доехав, а министерство приостановило заявку? Я тебе скажу. Ничего. Ноль. У нас сорок паровозных котлов в сборочном, за которые никто не заплатит, пока котельная не будет восстановлена, а котельную не на что восстанавливать. Вексель барона – послезавтра. Первого марта. Девяносто тысяч. Если барон его продаст Рейну – Рейн получит право взыскать. Взыскать ему нечего, кроме завода. Он получит завод, Кристиан. И всех, кто в нём. Йозефа, Руди, Баха. Твою котельную номер два. Всё.
– А если я женюсь – барон продлит.
– На год. Без процентов. Он так сказал на совете. – Генрих наклонился вперёд. – А если я выйду в «Курьер» и скажу, что в сорок девятом году убил восемь человек дрянной сталью и потом заплатил шесть талеров за ложь, – барон продаст вексель в тот же день. И будет прав. Кто даёт в долг убийце?
– Ты не убийца.
– Я велел держать восемь. Варн говорил – семь. – Генрих откинулся на спинку кресла, впервые за этот час. – Ты хочешь правды, Кристиан. Правда стоит девяносто тысяч. У тебя есть девяносто тысяч?