Отец молчал.
Кристиан смотрел на сукно перед собой. Зелёное. С пятном от чернил у края, старым, выцветшим, как будто кто-то когда-то, давно, на другом совете, опрокинул чернильницу и это никого не волновало.
Он знал, что должен сказать. Он знал, что сказать: «Это неправда. Это подложено. Её почерк – подделка; я видел, как она пишет “Э”. Двести восемьдесят градусов кричал Кох при открытых ставнях. Ведомость Лауэра изъята тем, у кого ключ Лауэра. Манометр номер четыре…»
Манометр номер четыре – это отец. Если начать – придётся дойти до отца.
Он не сказал.
– Продолжайте, господин Шустер, – сказал барон.
– Благодарю. – Шустер переложил лист. – Мой доверитель не заинтересован в скандале. Скандал вредит обеим сторонам. Министерство не любит, когда тендер превращается в судебный процесс. Советник Фогт – тем более. Поэтому мой доверитель уполномочил меня предложить мировое соглашение.
– Слушаем, – сказал барон.
– Первое. Завод Ольденбургов отзывает из министерского комплекта лист номер пять – клапан – и заменяет его клапаном обычной конструкции. Рычажным, грузовым. Какой стоит на всех паровозах Ольденбургов с пятьдесят шестого года. Тогда никакого конфликта с привилегией моего доверителя нет. – Шустер поднял палец. – Второе. В знак доброй воли и для того, чтобы у министерства не возникло сомнений в том, что завод Ольденбургов уважает современную технику безопасности, завод приобретает у «Рейн и К°» шесть клапанов новой конструкции – по лицензии, с большой скидкой, по сорок талеров за штуку вместо ста двадцати – и устанавливает их на котлы своей котельной номер два. Которая, как я понимаю, – Шустер посмотрел в бумагу, – является наиболее старой и наиболее нагруженной. Советник Фогт, посетив завод в марте, увидит, что Ольденбурги не отстают от времени. Третье. Мой доверитель отказывается от каких-либо претензий к заводу Ольденбургов в связи с использованием конструкции клапана в депо номер три. Дело о хищении документов – дело полиции и девицы Варн. Не наше.
Под мостом было двадцать две ступеньки. Элиза знала это с девяти лет – с того дня, когда отец впервые привёл её к Штольцу, держа за руку, и сказал внизу: «Посчитала? Вот. Теперь ты знаешь, сколько отсюда до неба».
Ступеньки были каменные, скользкие, выбитые в береговой кладке ещё при старом деревянном мосте, и внизу, у самой воды, на площадке, где когда-то лодочники чинили сети, стоял сарай. Дощатый, просмолённый, с жестяной трубой и с одним окном на реку. Внутри – печка, верстак, лежанка, полка с банками, где Штольц держал гайки, винты, мяту и сахар. И чертёжная доска, которую он сколотил для неё в шестьдесят седьмом, когда она стала приходить сюда после бюро. Доска так и стояла в углу. Пустая. С октября, с тех пор как Элиза перенесла сюда отцовскую тетрадь, – а потом унесла, в депо, а потом под половицу.