Первую ночь она спала. Не думала, что будет спать, – легла на лежанку Штольца, в пальто, под овчину, и Гайка легла ей на ноги, тяжёлая, как утюг, – и заснула сразу, будто кто-то задул свечу. Проснулась от света. Окно на реку было серое, и по стеклу ползли капли – оттепель, третий день. Штольц сидел у печки на перевёрнутом ящике и чистил картошку.
– Который час? – спросила она.
– Не знаю, – сказал Штольц. – Часы у тебя. На шее.
Она посмотрела. Лупа, маленький ключ. Часов не было – часы остались на Кожевенной, на стене, морёный дуб, эмаль. Пфайфер не отдаст, пока не заплатят за январь.
– Я не знаю, – сказала Элиза.
– Ну вот, – сказал Штольц. – И я не знаю. Значит, утро.
Он бросил картофелину в котелок. Взял следующую.
– Томас был в шесть, – сказал он. – С ночной. Посидел, посмотрел на тебя, ушёл на Сенную, к тёте. Сказал, вечером будет. Сказал, Пфайфер вещи держит, пока не заплатят. Сказал, он заплатит в субботу.
– Чем?
– Он сказал – тем, что на свадьбу копил. – Штольц не поднял головы. – Я сказал – дурак. Он сказал – сам дурак. Поговорили.
***
В воскресенье они с Томасом пошли на Кожевенную за часами.
Томас нёс в кармане девять талеров – за январь и за февраль вперёд, хотя в феврале их там уже не будет; Пфайфер требовала за два месяца, потому что «съезжают без предупреждения». Элиза сказала, что предупреждение было – полицейское. Томас сказал, что не будет спорить с женщиной, у которой усы.
Фрау Пфайфер встретила их во дворе. Без шали, в одном платье, на морозе, – видно, увидела из окна и выбежала. Глаза у неё были красные.
– Ах, Элиза, – сказала она. И больше ничего не сказала. Взяла у Томаса деньги, пересчитала – и вернула четыре талера обратно. – За февраль не надо. Ах. Я не… Я не могу. Соседи, Элиза, вы понимаете. Майерова кухарка ходит к нашей молочнице. Всё рассказывают. Мне говорят – у тебя живёт та, из газеты. – Она прижала руку к груди. – А я помню, как ваш отец мне в шестьдесят четвёртом кран починил. Даром. Когда сам без мастерской остался.
– Я знаю, фрау Пфайфер.
– Вы не сердитесь?
– Нет, – сказала Элиза. И поняла, что правда не сердится. Пфайфер была как Корн. Пружина слабая. Идёт, как может.
Часы снимали втроём. Хольц, шорник, поднялся сам, без просьбы, – услышал во дворе голоса, отложил хомут. Встал на табурет. Снял часы с крюка – осторожно, обеими руками, как снимают икону. Подал Томасу. Томас подхватил.
– Тяжёлые, – сказал Хольц, отдуваясь. – Морёный дуб, не шутка. Сейчас такие не делают. Сейчас – фанера и лак.
Он слез с табурета. Постоял, глядя на светлый прямоугольник на обоях, где часы висели двенадцать лет.