Она записала это в уме, как записывала всё. Не в тетрадь – тетрадь лежала наверху, в ящике бюро, под стопкой нот, которые она не играла с пятнадцати лет. В уме у неё была другая тетрадь, без обложки, куда она записывала то, что не могла доверить даже бумаге. «1 февр. К. стоит на ступеньках. Двенадцать ступенек у нас. Он их считает. Раньше не считал».
Отец обедал в клубе. Это было сделано нарочно – барон сказал утром, что жениху и невесте полезно иногда обедать без свидетелей, «чтобы привыкнуть», и подмигнул, и Амалия улыбнулась ему той улыбкой, которую он любил, – дочерней, кроткой, – и подумала, что отец ничего не делает без расчёта, даже подмигивает. Если он оставил их вдвоём – значит, хотел, чтобы она что-то узнала. Или чтобы Кристиан что-то сказал. И потом она перескажет.
Она не перескажет. Но отец этого не знал.
***
Суп был черепаховый, из банки, английский. Кристиан ел его, как едят лекарство. Бисмарк лежал под столом у её ног и время от времени тыкался носом в его сапог, надеясь, что гость уронит хлеб. Гость не ронял.
– Вы похудели, – сказала Амалия.
– Марта говорит то же.
– Марта – умная женщина. – Амалия отломила кусочек хлеба и уронила его под стол. Бисмарк проглотил, не жуя. – Вы не спите.
– Сплю.
– На ступеньке лестницы, – сказала Амалия. – Внизу. В сюртуке. Курт рассказал нашему кучеру, а наш кучер – моей горничной Лизель, а Лизель – мне. У нас, Кристиан, на Холме нет газет, которые печатали бы что-нибудь, чего не знают кучера.
Он положил ложку.
– Вы знаете про совет, – сказал он.
– Я знаю про совет. – Амалия кивнула. – Шустер, мировое соглашение, лист пять, шесть клапанов. Папа пересказал за ужином. Он был доволен. Он сказал: Генрих наконец научился считать. – Она помолчала. – А потом он сказал: я спросил молодого Ольденбурга прямо – продала ли она. И он сказал – не знаю. Честный мальчик. Не стал выгораживать.
Кристиан смотрел на неё через стол.
– Это неправда, – сказала Амалия. Негромко. Не вопросом.
– Да.
– Вы знали, что она не продавала.
– Да.
– И сказали папе «не знаю».
– Да.
Амалия положила салфетку на стол. Аккуратно, сложив вдвое.
– Зачем?
Он не ответил сразу. Он смотрел на её руку – на левую, на безымянный палец, где тёмно-красный, почти чёрный гранат сидел в тонком золоте, будто вырос там.
– Затем, что если бы я сказал правду, – сказал он, – ваш отец спросил бы, откуда я знаю. А потом продал бы вексель Рейну. И двадцатого мая…
– …у неё не было бы стенда, – договорила Амалия. – Да. Это я тоже слышала. От Генриха – Генрих сказал папе, а папа мне. Генрих сказал: «Мальчик думает, что спасает её». А папа засмеялся и сказал: «Мальчик спасает мои девяносто тысяч, и спасибо ему».