Кристиан не шевелился.
– Вот видите, – сказала Амалия. – Вы спасли папины девяносто тысяч. Папа благодарен. А ей – залог от прачечника и подписка.
Она взяла ложку. Попробовала суп. Он остыл.
– Я не буду вас ругать, Кристиан, – сказала она. – Это не моё дело. И я сама шестого числа стояла рядом с вами и держала вас за руку, чтобы вы не убежали на одиннадцатом ударе. Я – тоже часть того, почему вы сказали «не знаю». – Она помолчала. – Я только хочу, чтобы вы знали, что я знаю.
– Зачем?
– Чтобы вам было с кем об этом не говорить, – сказала Амалия.
Он посмотрел на неё. И она увидела – впервые за всю осень и зиму, за все балы, мазурки, репетиции, – как у него дрогнуло лицо. Не губы. Что-то возле глаз.
– Где она? – спросила Амалия.
– Под Рыбным мостом. У Штольца.
– Вы были там?
– Нет.
– Почему?
Он не ответил.
Амалия кивнула. Будто ответил.
***
После обеда, когда Курт увёз его, Амалия поднялась к себе и достала из-под нот тетрадь.
Не ту, что в уме. Настоящую – в клеёнчатой обложке, купленную в мелочной лавке на Типографской за четыре гроша, чтобы никто не подумал, что баронесса Герст покупает тетради. В ней были черновики «Наблюдателя» за три года. Налог на сковородки. Спичечная фабрика Ханнеса. Хлебная пошлина. Котлы на гирьках.
Она открыла чистую страницу и написала сверху: «Сорок вместо ста двадцати».
Подумала. Начала:
«Говорят, один известный завод на этой неделе купил у другого известного завода шесть предохранительных клапанов новейшей конструкции. По сорок талеров за штуку. Говорят, обычная цена таких клапанов – сто двадцать. Читатель, который умеет считать, спросит: куда делись четыреста восемьдесят талеров разницы? Читатель, который умеет считать лучше, спросит иначе: почему продавец, который никогда в жизни ничего не продавал дешевле, вдруг продаёт втрое дешевле – и почему именно в котельную, где…»
Она остановилась.
«…где по ночам на рычаги вешают гирьки» – она не могла этого написать. Она не знала этого сама – знала от Феликса, а Феликс от Йозефа, а Йозеф от кочегара, имени которого Феликс не назвал. Если написать – Краус поймёт, что кто-то говорит. И тогда кочегар без имени завтра пойдёт по Котловине без работы. Или в реку.
Она зачеркнула последнюю фразу.
Перечитала то, что осталось. Без конца это было как часы без стрелок: механизм есть, а времени не показывают.
Она вспомнила, как Феликс однажды сказал ей, что самая важная фраза в статье – та, которую не напечатали. Потому что редактор, вычёркивая, всегда понимает, о чём она. Тогда она посмеялась. Теперь не смеялась.
Она закрыла тетрадь, не дописав. Положила под ноты. Сверху – «Детские сцены» Шумана, которые она не открывала с пятнадцати лет и которые мать играла ей перед сном. На обложке, в углу, материнским почерком, карандашом: «Амалии. Медленно».