Это она тоже помнила точно.
***
За завтраком Томас ел хлеб с салом и смотрел в окно.
– Шарф, – сказал он наконец, не поворачивая головы.
– Что – шарф?
– Я вчера спрашивал, где мой шарф. Ты не ответила. – Он откусил хлеб. – Он был у тебя на шее. На ярмарке я тебе отдал. Потом ты мне вернула. Потом я его снова тебе… нет. Не помню. Где шарф?
– В депо. На гвозде. У водокачки.
– А. – Томас прожевал. – Ну ладно.
Он доел хлеб. Встал. Надел куртку, кепку. У двери остановился.
– Лиза.
– Что?
– Ничего, – сказал Томас. И, подумав: – Я ведро нарочно уронил.
Элиза замерла с чашкой.
Томас стоял у двери, спиной к ней, держась за ручку. Шея у него была красная – от воротника до кепки.
– Я видел в окно, – сказал он. – Из водокачки. Я пошёл за шарфом и увидел. И подумал – если сейчас Штольц выйдет, или Мориц, или ещё кто… Ну и уронил. Чтобы громко. Чтобы ты успела.
Он открыл дверь.
– Я никому не скажу, – сказал Томас. – Даже Лине. Хотя Лина узнает, она всегда узнаёт. – Он помолчал. – Это плохо, Лиза. Я ему говорил на насыпи – плохо. Он сказал – знаю. Вы оба знаете. Ну и что толку.
И ушёл. Дверь хлопнула. По лестнице простучали его сапоги, внизу звякнул колокольчик шорника Хольца, который открывал мастерскую в семь, и стало тихо.
Элиза сидела за столом. Чай остывал. Она смотрела на часы, на маятник с вмятиной от ложки, которую Томас сделал, когда ему было шесть и он хотел остановить время.
Чтобы ты успела.
***
У Кноппа она ошиблась в счёте.
Это случилось первый раз. За шесть недель, что она служила в прачечной «Вдова Бек и дочери», она не ошиблась ни разу – ни в гроше, ни в полгроше, – и Кнопп говорил всем, кто заходил в конторку, что у него теперь не счетовод, а арифмометр, «с косой, но арифмометр». А тут – ошиблась. В ведомости по крахмалу, в простой графе, в сложении – четыре числа, столбиком. Написала сорок семь вместо пятидесяти семи. И не заметила.
Заметил Кнопп. Он вообще ничего не замечал, но тут – заметил, потому что сам проверял крахмал, у него с крахмальщиком были старые счёты.
– Фройляйн Варн, – сказал он, глядя в ведомость поверх очков. – Тут десять талеров потерялись.
Она посмотрела. Увидела. Сорок семь. Покраснела – она чувствовала, как краска поднимается от шеи, медленно, как у Томаса.
– Простите, господин Кнопп.
– Да ничего. – Кнопп снял очки, протёр. Посмотрел на неё – с удивлением, без всякой досады, как смотрят на часы, которые всегда шли верно, а сегодня вдруг отстали. – Вы не больны?
– Нет.
– А то у вас лицо. – Кнопп помахал очками у своего лица. – Такое. Как у моей жены, когда она в девицах была и я к ней сватался. Она тогда тоже всё путала. Соль в чай клала. – Он надел очки. – Ну, это я так. Глупости. Исправьте, фройляйн.