– А Амалия?
Генрих посмотрел на него долго.
– Фройляйн Герст, – сказал он, – тоже поймёт. Она умнее тебя. Она мне так и сказала: «Это не комплимент ни ему, ни мне». – Отец почти улыбнулся, одним углом рта. – Она поймёт, что это не ей. Что это – матери. И что ты будешь носить это на её руке всю жизнь, как я носил в ящике.
Кристиан закрыл коробочку. Бархат был тёплый – от отцовской руки или от солнца, падавшего на стол.
– Почему ты мне это даёшь? – спросил он. – После вчерашнего.
– После какого вчерашнего? – сказал Генрих. – Вчера ничего не было. Я никуда не ездил. Я лежал у себя. Бах подтвердит.
Он взял трость. Встал. Постоял, держась за край стола. Потом сказал, не глядя:
– Твоя мать надела бы его тому, кого любит. Если бы могла. Я знаю. Ты знаешь. – Он помолчал. – А надеть его надо фройляйн Герст. Это тоже знаем оба. Вот и всё. Иди. Я устал.
Кристиан взял коробочку. Встал. У двери обернулся.
Отец стоял у стола, спиной к нему, опираясь на трость, и смотрел в окно, на сад, на снег, который начал падать с утра и всё падал – мелкий, сухой, ровный, как будто не собирался перестать никогда.
– Снег, – сказал Генрих, не оборачиваясь. – К ночи будет по колено. Крыши не выдержат, если старые. Скажи им там. Пусть почистят.
Кристиан стоял в дверях.
– Кому – им?
– Никому, – сказал Генрих. – Я ничего не говорил. Иди.
Коробочка лежала у него во внутреннем кармане весь вечер. Слева. Рядом с часами. Когда он лез на крышу, она давила на рёбра. Когда он сидел верхом на коньке, она холодила грудь сквозь рубашку. Он ни разу о ней не забыл.
***
Слезать было труднее, чем лезть.
Кристиан понял это на третьей ступеньке, когда нога, обутая в городской ботинок на тонкой подошве, соскользнула с обледеневшей перекладины, и он повис на руках, которых не чувствовал, – белых, онемевших, чужих, – и висел, наверное, секунду, а может быть, три, пока снизу Йозеф не подставил плечо и не сказал сердито: «Ногой, ногой ищи, господин инженер, у тебя их две». Он нашёл ногой. Спустился. Встал на снег. Колени дрожали.
Элиза спустилась следом – быстро, ловко, не глядя под ноги, как спускаются люди, выросшие на чердаках. Штольц смотал верёвку.
– В водокачку, – сказал Штольц. – Оба. Живо. И рукавицы не надевать.
В водокачке было жарко. Печка раскалилась докрасна, на ней кипел чайник, и пахло мятой, сырым деревом и мокрой шерстью от валенок, сохнувших у трубы. Мориц сидел на нарах с кружкой. Гайка – у него на коленях. Она подняла голову, посмотрела на вошедших жёлтыми глазами и отвернулась, как отворачиваются от людей, которые сделали глупость.