– Ой, – сказала Лина тихо. – А вы – девушка.
– Фукс, – сказала Грета.
– Фукс, – послушно повторила Лина. И, подумав, отломила ещё кусок и положила сверху. – Вам надо больше. Вы же клепаете. Томас говорит – клепать тяжелее всего.
Грета смотрела на два куска пирога в своей руке. Потом на Лину. И что-то в её копчёном лице дрогнуло – Элиза видела это от горна.
– Спасибо, – сказала Грета. – Шефер.
Лина засияла.
Потом она увидела Кристиана. Он стоял у станка с Кохом – пришёл полчаса назад, тихо, как всегда теперь, и Лина его не заметила. Увидела – и замерла с куском пирога в протянутой руке, и щёки у неё покраснели ещё сильнее, хотя казалось, что сильнее уже некуда.
– Ой, – сказала она. – Господин… Это же…
– Это – Ольденбург, – сказала Элиза от горна. – Здесь все по фамилии.
– Ольденбург, – прошептала Лина. Посмотрела на свой пирог, на Кристиана, на его отцовское пальто с латаным локтем. Подошла. Протянула. – С ревенём. Последний. Тётя Роза говорит – для хороших людей.
Кристиан взял. Откусил. Ревень был кислый, как уксус, и пересушенный, – Элиза знала, она уже съела свой кусок. Он прожевал, не изменившись в лице.
– Очень вкусно, – сказал он. – Передайте тёте Розе.
– Правда?
– Правда.
Лина посмотрела на него долгим, недоверчивым, совершенно не почтительным взглядом прачки, которая двенадцать часов в день видит чужое бельё и знает о людях больше, чем они думают.
– Неправда, – сказала она. – Он кислый. Но вы хорошо врёте. Тётя Роза будет довольна.
Бём захохотал так, что зазвенела наковальня. Томас схватился за голову. Кристиан смотрел на Лину – секунду, другую, – и потом засмеялся тоже, беззвучно, плечами.
Лина ушла через час, с пустой корзиной, и Томас пошёл её провожать до Рыбного моста, и вернулся через полтора часа с таким лицом, что Штольц, взглянув, сказал только: «Ну, значит, скоро», – и Томас покраснел до шеи и ушёл в водокачку.
***
Двенадцать соединений к десяти вечера. Она не поднимала головы. Это было хорошо: когда паяешь, нельзя думать ни о чём, кроме капли олова. Ни о Кноппе с его Шнайдером. Ни о Краусе, который спрашивал в котельной про «бабу». Ни о Рождестве через неделю. Ни о том, что в среду, двадцатого, Зеннер ушёл на «Доротее» в Бремен, и Кристиан пришёл в депо с письмом от Гётеборгского общества – «восемьдесят листов будут отгружены по доверенности», – и прочёл его вслух, и Бём ударил молотом по наковальне так, что зазвенело на всё депо, и голуби снова взлетели. Ни о том, что потом, когда все разошлись по местам, он стоял у стола и смотрел на неё, и она не подняла головы, а он ушёл к Коху.