– И?
– И мой человек полез в подвал. Неделю лазил. Он мне теперь должен за пожарного и за вдову, а я ему – за подвал. – Феликс помолчал. – Нашёл книгу заказов за сорок восьмой год. Без обложки, мыши съели. Но страницы целы.
Амалия смотрела в «Вечерний вестник». Там была её собственная статья, двухнедельной давности, «Наблюдатель» о стальных пошлинах. Она не видела ни слова.
– Ольденбург там есть?
– Есть. Сентябрь сорок восьмого. Котельный лист, двести штук, толщина по заказу – ноль сорок четыре дюйма. Цена – на треть ниже, чем у остмаркского общества. – Феликс помолчал. – И рядом, на полях, пометка. Почерком самого Брюкнера, мой человек сравнил с подписью. «Комиссия Л. Р. – 5%. Выплачено наличными 30.IX».
Амалия перестала делать вид, что читает.
– Л. Р.
– Л. Р.
Она смотрела на него через стол. Он не поднимал головы – смотрел в свой том, в листы сорок девятого года, где было напечатано про «кочегара Крауса, отделавшегося ожогами». Но она видела, что он не читает. Видела, как у него на виске, у самой линии волос, бьётся жилка.
– Леопольд Рейн, – сказала она тихо. – Компаньон Варна. Он свёл Ольденбурга с Брюкнером. И получил пять процентов. За дрянную сталь.
– А потом, – сказал Феликс, – встал на разбирательстве и сказал, что виноваты манометры его собственного компаньона. Потому что если бы виновата была сталь – комиссия начала бы спрашивать, кто эту сталь посоветовал.
Летучая мышь под потолком сорвалась с балки, пролетела над их столом – беззвучно, только воздух шевельнулся, – и снова исчезла в темноте.
– Ты понимаешь, что это значит? – спросила Амалия.
– Понимаю. – Феликс наконец поднял голову. Его некрасивое подвижное лицо было неподвижным. – Это значит, что Генрих Ольденбург купил плохую сталь, потому что ему её продали за взятку. Не знаю, знал ли он про взятку. Это значит, что Леопольд Рейн солгал не ради договора на приборы, как все думают, – а чтобы прикрыть себя. Это значит, что Виктор Рейн, который сейчас держит у себя тетрадь Варна, держит не просто доказательство вины Ольденбурга. Он держит доказательство вины собственного отца. И Ольденбургу он её никогда не отдаст.
– А Ольденбургу-младшему?
– Тем более.
Амалия закрыла подшивку. Положила на неё руки. Перчатки – простые, лайковые, без пуговиц. Пальцы под ними замёрзли, – в зале было, наверное, градусов десять, не больше.
– Ты ему скажешь? – спросила она.
– Обещал. Первому. – Феликс закрыл свой том. – А он обещал рассказать мне, чем кончится. Мы с ним, видишь, товарищи по несчастью. Оба любим знать концы историй.
– Он не любит. Он их боится.