– Садись, – сказал он. – Раз уж пришла. Сегодня без сахара. Сегодня – как в первый раз.
Она пришла в шесть, хотя все остальные ушли ещё засветло: Бём – к жене, Фуксы – к матери в Затонье, Кох – к сестре, Мориц – неизвестно куда, он никому не говорил, куда ходит по праздникам. Йозеф обещал прийти к ночи. Томас с Линой были у тёти Розы, и Элиза, заглянув к ним днём, поняла, что там она лишняя: Лина сидела у Томаса на коленях, тётя Роза делала вид, что не видит, и пирог с ревенём стоял на столе нетронутый.
А вчера здесь был Ольденбург. Сидел до часу. Она считала, он смотрел. Ей было бы легче, если бы он говорил.
Она села на ящик у печки. Штольц налил ей в кружку – оловянную, мятую, – и себе, в другую. Сел на нары. Гайка легла между ними, на пол, к огню, подобрав лапы.
– Почему без сахара? – спросила Элиза.
– Потому что сахар – это я потом придумал. Чтобы не так противно. – Штольц подул на кружку. – А сначала было без. Я её пью, когда хочется того. Другого. А сегодня хочется сильно.
Элиза держала кружку обеими руками. Чай был горячий и такой мятный, что сводило язык.
– Часто хочется?
– Двадцать два года, – сказал Штольц. – Каждый день.
Он отпил. Поставил кружку на колено.
– Твой отец тебе про Анну говорил?
– Нет. – Она помолчала. – Только что вы бросили. В пятидесятом.
– В пятидесятом, – сказал Штольц. – В феврале. Анна умерла в январе. – Он смотрел в огонь. – Ты не знаешь, кто была Анна. Ты была маленькая. Ты её, может, видела раз. Она к вам приходила – твоей матери полы мыть, когда твоя мать на сносях была, Томасом. Нет, не Томасом. Тем, первым, который не выжил. В сорок девятом.
Элиза не знала, что у матери был ребёнок в сорок девятом. Она не сказала ничего.
– Анна была моя жена, – сказал Штольц. – Двадцать лет. Детей не было. Она хотела, я не хотел – сначала не хотел, потом хотел, потом не получалось. Неважно. Она была… – Он помолчал, подбирая слово. – Тихая. Как вода в бочке. Я её любил. Я тебе это говорю, чтобы ты знала, а то ты, наверное, думаешь, что старый Штольц всегда был старый Штольц.
– Я так не думаю.
– Думаешь. – Он отпил. – В сорок девятом, после взрыва, меня рассчитали. Ольденбург рассчитал всех, кто был в смене. Двадцать человек. Чтобы не болтали. Дал по три талера на руки и сказал – идите. Я пошёл. Работы в Грайвенбурге для меня не было – слух пошёл, что ольденбургских кочегаров не брать: они, мол, котлы рвут. Я пил. Твой отец мне давал работу – по мелочи, чинить, таскать. Платил больше, чем стоило. Я пропивал. – Штольц говорил ровно, как будто читал чужие показания. – Анна стирала. На Литейной, в подвале. Двенадцать часов. Кашляла. Я пил. Она кашляла. Я пил. В декабре слегла. Я пил. В январе – умерла. Доктор сказал: чахотка. Тётя Роза сказала: нищета. Тётя Роза правильно сказала.