Кристиан постучал в стекло. Краус поднял голову, поставил блюдце и начал вставать, и скворечник от этого заскрипел, как корабль.
– Сиди, Ганс.
– Господин Кристиан. В праздник. – Краус всё-таки встал, упёрся макушкой в потолок, согнулся. – Что-нибудь с котлами?
– Нет. С котлами всё хорошо. – Кристиан встал в дверях, потому что больше встать было некуда. – Я пришёл спросить про сорок девятый.
Краус медленно сел обратно.
У него было большое, тяжёлое лицо с бугристым носом и белыми рубцами на левой щеке и шее – там, где в сорок девятом кожа сошла от пара. Рубцы с годами стали гладкими, блестящими, как воск. Глаза – маленькие, серые, глубоко посаженные. Кристиан знал это лицо всю жизнь. Сейчас ему вдруг показалось, что он видит его первый раз.
– Про сорок девятый, – повторил Краус.
– Восьмой. Мальчишка. Матиас. Вы взяли его в то утро на пробу.
Краус смотрел на него. Долго. Потом взял блюдце, поднёс ко рту, не отпил, поставил.
– Кто вам сказал?
– Штольц.
– Август. – Краус кивнул, словно это всё объясняло. – Август жив, значит. Я слышал – пьёт.
– Не пьёт. Двадцать два года.
– Вот как. – Краус помолчал. – Рёдер. Матиас Рёдер. Из Хахенбурга, это в Вестервальде. Семнадцать лет. Мать – вдова, пятеро детей. Он мне сказал в то утро. Я записывал в книжку, у меня тогда была своя книжка, я туда всех писал, кого брал. Потом хозяин… потом ваш отец велел книжки сдать. Все. После взрыва. Я сдал. – Он посмотрел в окно, во двор, где на угольной куче сидела та же ворона. – А в табель Кляйн, старый Кляйн, отец нынешнего, записал «Матиас, пришлый», потому что я ему фамилию не продиктовал. Торопился. Думал – вечером допишу.
Он замолчал. Кристиан ждал.
– Я его поставил к Августу, в его смену, – сказал Краус. – Август был лучший. Я думал – научит. Сам полез в угольную яму – подгребать, там затор был. – Он поднял руку к щеке, к рубцу, потрогал, как трогают старую привычную вещь. – Если бы я его взял с собой, в яму, – он был бы жив. Яма – ниже пола, за стенкой. Меня обварило, а стенку не пробило. А я его поставил к Августу. Потому что Август лучший. А Август в семь без пяти ушёл к хозяину – просить сбросить пар. И мальчишка остался у топки один.
– Ты не мог знать.
– Не мог, – согласился Краус. – Я это двадцать два года себе говорю. Не мог. – Он взял блюдце, отпил наконец, холодный уже чай. – Зачем вам, господин Кристиан?
– Хотим поставить камень. С фамилией.
– Кто – «хотим»?
Кристиан помедлил на полсекунды.
– Я.
Краус смотрел на него маленькими серыми глазами, и в них что-то было – Кристиан не мог понять что. Не подозрение. Что-то тяжелее и печальнее.