Элиза вошла в вагончик. Он был пустой, деревянный, с двумя скамьями вдоль стен, ступенчатый, как трибуна, потому что пол шёл под уклоном, и с окнами, в которые вставили мутное стекло, отчего весь город снаружи всегда казался немного больным. На полу лежала шелуха от семечек. Пахло мокрой одеждой и табаком.
Она села на верхнюю скамью, поставила рядом корзинку. В корзинке был хлеб для Штольца и пакет мятных лепёшек: от Корна она собиралась пойти прямо под мост. Плечо у Штольца не заживало, и он стал ворчливее обычного.
Кондуктор уже взялся за дверь, чтобы закрыть, когда снаружи раздались быстрые шаги и голос сказал: «Подождите».
Она узнала голос раньше, чем увидела лицо. Это начинало её беспокоить: голос она узнавала теперь сразу, из любого шума, как узнают звук собственного имени.
Кристиан Ольденбург вошёл, наклонив голову под низкой притолокой, кивнул кондуктору, расплатился, повернулся – и увидел её.
Он остановился. На полсекунды. Потом сел на нижнюю скамью, напротив, по другую сторону прохода, и между ними оказалась вся ширина вагончика – три шага и шелуха от семечек.
Кондуктор захлопнул дверь. Где-то наверху ударил колокол – сигнал машинисту. Трос дёрнулся. Вагончик качнулся, скрипнул и пополз вверх.
***
– Вы на Холм, – сказал он.
– Вы тоже.
– Я живу на Холме.
– А я – нет. Это вы хотели сказать?
Он посмотрел на неё. Устало. Под глазами у него было ещё темнее, чем вчера, а щёки – чуть впалые, как у человека, который не обедал.
– Я хотел сказать – добрый день, фройляйн Варн. У меня это плохо получается. Отец говорит, я разговариваю как налоговый инспектор.
– Ваш отец прав.
Он чуть улыбнулся – одним уголком.
– Куда вы?
– К Корну.
– Опять мигрень?
– Опять жалованье.
– А. – Он помолчал. – Сколько?
– Это не ваше дело.
– Конечно. – Он отвернулся к окну. За мутным стеклом медленно уходила вниз Котловина – крыши, трубы, бельё на верёвках, купол Святого Иосифа с покосившимся крестом. – Шестнадцать, – сказал он окну. – И восемь, которые он обещал накинуть. Он всем обещает накинуть восемь. Это его счастливое число.
Элиза смотрела на его затылок. Светлые волосы, коротко подстриженные, и на шее, под воротником, – тонкий белый шрам, она раньше не замечала.
– Откуда вы знаете?
– Корн пытался накинуть восемь и мне. На вентиляцию в шестьдесят седьмом. Отец не дал.
Вагончик дошёл до первой трети подъёма. Внизу, на рельсе, было видно, как сползает навстречу второй вагончик – тёмная коробка с жёлтыми окнами. До разъезда оставалось сажен тридцать.
– Он ответил? – спросила Элиза.
Кристиан не обернулся.
– Нет.