– Сказал.
– Вот и чудесно. – Корн рухнул обратно на подушку. – Вы ему… поклонитесь от меня. Скажите – Корн болен, но духом бодр. Скажите – Корн… Нет, ничего не говорите. Просто поклонитесь.
Элиза поклонилась дивану и ушла.
В вагончике Подъёмника, который по понедельникам с утра ходил вниз почти пустым, она ехала одна, держа тубус с листами на коленях. Тубус был отцовский, жестяной, с облезлой зелёной краской и гравировкой «Г. Варн, часовые мастерские» на крышке. Отец носил в нём когда-то чертежи башенных часов для ратуши. Часы на ратуше стоят до сих пор, и до сих пор ходят. Кроме одного циферблата, восточного – тот стал отставать на шесть минут ещё в шестьдесят шестом, в тот самый месяц, когда отец умер, и никто его так и не наладил. Элиза каждый раз, проходя мимо ратуши, смотрела на этот циферблат, будто он что-то знал.
Внизу, у нижней станции, она пересела на конку, которая шла до Литейной стороны. Лошадь на этот раз не легла. Лошадь шла медленно, понурив голову, и с её боков поднимался пар.
***
Завод «Ольденбург-Локомотив» занимал всю Литейную сторону – восемь кварталов цехов, складов, депо, подъездных путей, угольных куч, водонапорных башен, конторских флигелей, и всё это было обнесено кирпичной стеной, которую строили в разные годы разными кирпичами, так что стена походила на старое лоскутное одеяло: в одном месте красная, в другом – бурая, в третьем – почти жёлтая, с чёрными подпалинами.
У проходной стоял сторож в шинели, со знакомой бляхой «О-Л» на шапке. Элиза назвала себя. Сторож заглянул в книгу, нахмурился, заглянул ещё раз.
– Варн. Есть Варн. Томас Варн, кочегар, котельная номер два.
– Это мой брат. Я – Элиза Варн. К господину Ольденбургу. Младшему. В контору.
Сторож посмотрел на неё, на тубус, снова на книгу.
– В контору – это по Конторской аллее, мимо литейного, налево, третий флигель. – Он почесал под шапкой. – А только вам, барышня, туда одной не надо бы. Там у литейного сейчас разлив. Брызгает.
– Я знаю, как брызгает.
Сторож пожал плечами, отметил что-то в книге огрызком карандаша и махнул рукой: идите, мол, раз знаете. Элиза пошла. За воротами пахло так, как пахло от отцовского сюртука, только во сто крат гуще, и где-то справа, за стеной литейного, глухо и ровно бил молот – тот самый, который она слышала с набережной неделю назад.
– Ну, коли знаете…
Конторская аллея была аллеей только по названию: вдоль неё когда-то посадили липы, и от них остались три кривых чёрных ствола, остальные засохли от дыма. Мимо по рельсам, вделанным в булыжник, проползла маленькая маневровая машина, таща за собой платформу с чушками. Машинист в будке – молодой, рябой – высунулся, оглядел Элизу и свистнул. Не паровым свистком, а губами. Элиза не повернулась.