– Говорил. Один раз. Когда я пружину сорвал. – Томас затянулся, закашлялся. – Ну, может, не так. Может, я придумал. Давно было.
Он помолчал, глядя в окно, на улицу, где фонарщик, уже немолодой, с кривой спиной, переходил от фонаря к фонарю и тушил их – на Кожевенной фонари гасили в десять, экономили.
– Лиз. А что в сорок девятом было?
Элиза подняла голову.
– Где ты это слышал?
– Ольденбург спрашивал. Не меня – так, сам себя. Про склад номер три. Где старая котельная была. – Томас стряхнул пепел в цветочный горшок, где у них уже два года жил засохший герань. – Мне туда в понедельник. А там, говорят, покойниками пахнет. Краус говорит.
Герань в горшке давно стала сухой палкой, но выбросить её ни у кого не поднималась рука: мать поливала.
– Краус, – сказала Элиза, – многое говорит.
Она вернулась к носку. Игла входила в шерсть, выходила, входила. Руки делали своё, голова – своё. Штольц: «Генрих экономил на стали». Штольц: «Если бы такой клапан был в сорок девятом». Отец исчез из книг Ольденбургов в сорок девятом году – она этого не знала, Томас этого не говорил, но откуда-то знала, будто цифра в расчёте, которая уже стоит, хотя её ещё не вывели.
Отец никогда не говорил о сорок девятом. Ей тогда было два года. Она помнила из того времени только одно: запах горелого, который не уходил из дома всю весну, и мать, которая плакала на кухне, уткнувшись в полотенце, чтобы не было слышно. Может быть, это было и не в сорок девятом. Может быть, она это придумала, как Томас придумал про грабли.
– Иди спать, Том, – сказала она.
– А носок?
– Носок будет завтра.
***
Виктор Рейн пришёл в бюро «Корн и сын» в четверг утром, в начале одиннадцатого, и пришёл не один, а с мальчиком-рассыльным, который нёс за ним плоскую кожаную папку, и с запахом – дорогим, тонким, каким-то зелёным, будто в бюро внесли охапку свежескошенной травы.
Элиза узнала его не сразу. Сначала она услышала голос – мягкий, весёлый, с той же верхнегородской ленцой, что и у Кристиана, только у Кристиана она была усталая, а у этого – сытая. Голос говорил Пильцу на лестнице:
– …нет-нет, не беспокойтесь, я сам, я не барышня, меня не надо держать под руку. Хотя, признаться, ступеньки у вас… Это кто строил, Корн? Ах, не Корн? Жаль. Было бы смешно.
Пильц смеялся. Пильц смеялся так, как смеются люди, которым платят за смех, но не очень много.
Потом дверь распахнулась, и вошёл человек, которого Элиза никогда не видела, но сразу поняла, кто он. Не по лицу – по Пильцу. Пильц шёл сзади, согнувшись в поясе под таким углом, какого Элиза не видела у него даже перед Корном в день жалованья.