– Квасить надо. – Она отрезала кочерыжку. – В понедельник уже поздно будет. Морозы.
– Ты служила у матери в сорок девятом.
– Служила.
Нож ходил по кочану ровно, тонко, капуста ложилась на доску длинными бледными лентами. Кристиан сел на табурет у плиты – тот самый, на котором сидел в детстве, когда прибегал сюда от гувернёра, и Марта давала ему горбушку с солью и молча позволяла сидеть, пока гувернёр не находил его по запаху. Табурет стал ниже. Колени теперь торчали почти к подбородку.
– Был взрыв, – сказал он.
– Был.
– Семеро погибли.
Нож остановился на полсекунды. Потом пошёл дальше.
– Восемь, – сказала Марта.
– В книге – семь. Семь пособий по пятьдесят талеров.
– Пособий семь. Погибших восемь. Восьмой был без семьи. Пришлый. Ему пособие платить было некому. – Марта сгребла капусту в таз. – Его на общем похоронили, за Сенной заставой. Ваша матушка ходила. Одна. Батюшка не пошёл.
Кристиан молчал. В плите потрескивали угли; над ней на крюках висели медные кастрюли, начищенные так, что в каждой отражался кусочек кухни, кусочек Марты, кусочек его самого – вытянутый, смешной, как в кривом зеркале на ярмарке.
– Марта. Почему отец не любит об этом говорить?
– А кто любит? – Марта взяла второй кочан. – Вы любите о том, как вашу матушку хоронили?
– Это другое.
– Это то же самое. Батюшка ваш тогда неделю не спал. Сидел в кабинете. Матушка ему кофе носила, а он не пил – так и стояли чашки, по три, по четыре, холодные. Я их уносила. – Нож резал. – А потом пришла комиссия от города. Потом суд был. Не суд – так, разбирательство. Потом сказали, что манометры врали. И мастер смены недоглядел. Мастера выгнали. Манометры – выкинули. А котельную закрыли и сделали склад.
– Манометры чьи были?
Марта не ответила. Она резала. Капуста шуршала, падая.
– Марта. Чьи манометры?
– Тех, кто делал, – сказала Марта. – Я в манометрах не разбираюсь.
– Варна?
Нож сорвался. Не сильно – соскользнул по кочану и ткнулся в доску, и Марта отдёрнула руку, хотя не порезалась. Посмотрела на свои пальцы, будто проверяла, все ли на месте. Потом подняла голову.
Глаза у неё были светлые, выцветшие, с красными прожилками от кухонного жара, и в них сейчас было что-то, чего Кристиан не видел никогда – даже в тот день, когда умерла мать, а Марта пришла в детскую и сказала ему об этом, стоя у кровати, держа руки под фартуком.
– Откуда вы знаете про Варна? – спросила она.
– Из книг. Он поставлял хронометры. До сорок девятого. Потом перестал.
– Из книг, – повторила Марта. – Ну, из книг ладно. – Она взяла нож, вытерла его о передник. – Вы, господин Кристиан, лучше бы не спрашивали. Не потому, что я не скажу. Потому что вам это ни к чему. Это всё старое. Все умерли. Варн умер. Ваша матушка умерла. Кто там ещё… Все умерли, кому это было важно.