– Не знаю.
– Знаешь. Ты в Цюрихе считал лучше меня. – Отец повернулся. Без сюртука, без трости, в подтяжках, он был ниже ростом, чем всегда, и шире, и Кристиан вдруг увидел в нём кузнеца, каким его никогда не застал, – того, из Ремшейда, с обожжённым мизинцем. – Это стоит девяносто тысяч, Кристиан. Плюс проценты, которых Герст пока не берёт. Плюс министерство. Плюс Фогт, который любит смотреть, кто на ногах, а кто лежит.
Он взял со стула сюртук. Начал надевать – медленно, правую руку, потом левую. На левой задержался, поморщился, будто рукав был тесен.
Кристиан шагнул помочь.
– Не надо, – сказал отец.
Надел сам.
***
На Иордани было восемь градусов мороза и ветер с реки.
Прорубь вырубили напротив Ратушной площади, у спуска с набережной, – крестом, как положено, сажень на сажень, и края обложили еловыми ветками. Лёд в этом месте был толстый, синий на изломе, и прорубщики, двое мужиков из Кирпичной слободы в тулупах, стояли рядом с пешнями и курили в рукав, отвернувшись от епископа.
Холм стоял на набережной. Внизу, у самого льда, – епископ с причтом, хоругви, певчие с красными носами. Выше, за чугунной решёткой, – бургомистр, советники, барон Герст с дочерью, Майеры, баронесса Штайн в соболях, профессор Лемке, который каждый год простужался на Иордани и каждый год приходил. Ещё выше, на ступенях Ратуши, – те, кто попроще: лавочники, конторщики, гимназисты. А вдоль парапета, сколько хватало глаз, – Котловина. Платки, картузы, тулупы. Пар изо ртов. Мальчишки на фонарях.
Отец стоял у решётки, без трости. Трость держал Курт, в двух шагах позади, как держат знамя, которое не разворачивают. Отец стоял прямо, в шубе, с открытой головой – шапку он снял, как все, когда запели, и седые волосы шевелил ветер.
Кристиан стоял рядом и смотрел на Котловину.
Он не знал, что ищет. То есть знал. Красный шарф. Томас носил красный шарф, который связала Лина, – Кристиан видел его на ярмарке. Если Томас здесь, то, может быть…
Шарфов было много. Красных – с десяток. Ни один – не тот.
– Не верти головой, – сказал отец, не поворачиваясь. – Герст смотрит.
Барон стоял в пяти шагах, с часами в руке, – он и здесь держал часы, луковицу, и поглядывал на них, будто проверял, не затянул ли епископ. Амалия – рядом, в серой шубке, в муфте. Она не смотрела на Кристиана. Она смотрела на ступени Ратуши, туда, где стояли конторщики и газетчики, и Кристиан, проследив её взгляд, увидел Феликса Брандта – в его плохой шляпе, с блокнотом, с карандашом за ухом. Феликс писал. Не поднимая головы.
Епископ опустил крест в воду. Трижды. Певчие грянули. Над набережной взлетели голуби – кто-то, по старому обычаю, выпустил их из корзины, – и Котловина закричала, засвистела, загудела, и с Северной ветки, будто услышав, отозвался паровозный гудок, длинный, хриплый.