Он выяснил это в пятницу, первого декабря, в кабинете нотариуса Эберта на Ратушной площади, куда не заходил с тех пор, как ему исполнилось двадцать пять и Эберт, старый, седой, с белыми бакенбардами, похожими на два облачка, торжественно вручил ему папку с завещанием матери и сказал: «Теперь это ваше, господин Кристиан. Распоряжайтесь с умом». Кристиан тогда распорядился с умом: положил папку в ящик бюро, рядом с письмом Шёнбейна, и забыл. Отец никогда не спрашивал о материнских деньгах. Это была единственная тема, на которую отец не задавал вопросов.
Эберт за шесть лет постарел, облачка поредели, но кабинет остался прежним: зелёное сукно, шкафы с папками до потолка, бронзовые весы на столе, на которых никто ничего никогда не взвешивал, и запах сургуча и мятных пастилок.
– Капитал вашей матушки, – говорил Эберт, перелистывая папку, – был помещён, согласно её воле, в государственные облигации под четыре процента, с капитализацией. Без права изъятия до вашего двадцатипятилетия. После – по вашему усмотрению. Вы, насколько я помню, ничего не изымали.
– Ничего.
– Тогда… – Эберт поправил очки, провёл пальцем по колонке цифр, пошевелил губами. – Тогда на сегодняшний день это составляет двадцать шесть тысяч четыреста талеров. С небольшим.
Кристиан молчал. Двадцать шесть тысяч. Он помнил, что мать оставила что-то, – она была дочерью ремшейдского торговца скобяным товаром, единственной, и отец, женясь, получил за ней приданое, которое пустил в завод. Но кое-что мать, оказывается, удержала. Своё. Отдельное. Тихо, как всё, что она делала.
– Она оставила записку, – сказал Эберт. – Вы, может быть, не помните. Она была в папке. Вы тогда не стали читать при мне.
Кристиан не помнил. Эберт полистал, нашёл, протянул.
Конверт был маленький, голубой, надписанный материнской рукой: «Кристиану. Когда ему понадобится». Не «в двадцать пять», не «после моей смерти». «Когда понадобится».
Он открыл его прямо там, в кабинете, под взглядом Эберта, который деликатно отвернулся к окну.
Внутри был один листок, исписанный наполовину. Почерк – тонкий, летящий, с завитками на заглавных, почерк девушки из Ремшейда, которую учили в пансионе писать красиво.
«Мой мальчик. Эти деньги – не на завод. На завод у тебя есть отец. Эти деньги – на то, что ты захочешь сделать сам, когда отец скажет "нет". Он скажет. Он всегда говорит. Я его люблю, но он боится. Он стал бояться в сорок девятом, и с тех пор всё, что не он сам, кажется ему опасным. Не бойся вместе с ним. Если найдёшь что-то, что тебе кажется правильным, – не спрашивай его. Делай. А потом расскажи. Он рассердится. Потом поймёт. Он всегда понимает – поздно, но понимает. Твоя мама. Март 1853».