Смотровую канаву расчистили. На её краю стояли пятеро мужчин и смотрели на неё.
Элиза остановилась у наковальни. Томас – за ней, на шаг сзади, со свёртком под мышкой. Кристиан закрыл ворота и встал у них, не подходя.
Пятеро смотрели. Это было не враждебно – она знала враждебные взгляды, у Крауса был враждебный, у Пильца, у господина Цигля в приёмной. Это было по-другому. Так смотрят рабочие на новую машину, которую привезли в цех и ещё не запустили: с подозрением, с любопытством и с тайной надеждой, что она сломается, потому что тогда можно будет сказать «я так и знал».
Йозеф Ланге шагнул вперёд, снял картуз.
– Барышня. – Он поклонился. – С приездом.
– Не барышня, Йозеф, – сказала Элиза. – Это первое условие.
Она повернулась к Кристиану.
– Вы хотели условия. Вот. Первое. Здесь нет барышень. Здесь есть Варн. Как у вас на заводе – по фамилии. Если кто-нибудь здесь назовёт меня барышней, фройляйн, дорогушей или как-нибудь ещё – при деле, за работой, – я ухожу. Вне работы пусть зовут как хотят.
Пятеро переглянулись. Самый высокий из них – широкий, бородатый, с руками, похожими на два пня, и с кожаным фартуком, прожжённым в десятке мест, – хмыкнул в бороду.
Кристиан не улыбнулся.
– Принято, – сказал он. – Второе?
– Второе. Томас Варн и Август Штольц – в деле. В вашей книге. С жалованьем. Не потому, что мои. Потому что без них я не возьмусь. Томас – кочегар, он знает топку лучше любого из ваших мастеров, потому что топит котлы, которые Краус портит. Штольц… – Она помолчала. – Штольц знает, как поёт сталь.
Из водокачки за стеной донёсся стук молотка и приглушённое ругательство.
– Господин Штольц уже в деле, – сказал Кристиан. – С понедельника. Без моего приглашения. Без книги. Он не берёт денег. Я пытался.
– Я с ним поговорю.
– Попробуйте.
– Третье, – сказала Элиза. – Я говорю с людьми сама. Не через вас. Если я говорю, что заклёпка плохая, – она плохая, и её переклёпывают, и никто не идёт к вам спрашивать, правда ли. Если кто-то не согласен – пусть спорит со мной. Не с вами за моей спиной.
Бородатый с руками-пнями снова хмыкнул, громче.
Кристиан посмотрел на него, потом на Элизу.
– Принято. Четвёртое?
Элиза не ответила сразу. Она смотрела на наковальню – на чугунную поверхность, с которой кто-то счистил ржавчину до голого металла, тёмного, тусклого, с вмятинами от тысяч ударов. Положила на неё руку.
– Четвёртое, – сказала она тихо. Пятеро у канавы не слышали, только Кристиан, и Томас, может быть. – Вы мне не лжёте. Ни в чём, что касается машины. Ни в чём, что касается меня. Если вы что-то от меня скрываете, что может сломать работу, – я узнаю. Я всегда узнаю. Я узнала про седьмую строку, которую вы пересчитали. Я узнаю и это. И тогда я уйду. В тот же день. Без объяснений.