– Весь запас. До июня.
– Да.
– Нам на «перевальный» нужно сто двадцать листов. У нас на складе – сорок. Обычной.
– Я знаю.
– Где ты возьмёшь остальные?
– Не знаю, отец.
Генрих долго смотрел в огонь. Потом сказал:
– Я спущусь к ужину.
И спустился – в сюртуке поверх халата, опираясь на трость и на руку Марты, – и сел на своё место во главе стола, и съел тарелку бульона и кусок хлеба, и выпил полрюмки мозельского, хотя Хартвиг запрещал, и всё это молча. А когда Марта убрала тарелки, сказал, глядя на ананас в вазе:
– Он нас душит, Кристиан. Медленно. Сначала Фогт. Теперь сталь. Потом будут векселя. Он знает, что Герст держит наш вексель. Он попробует его перекупить. Если Герст продаст – мы покойники.
– Герст не продаст. Он хочет свадьбы.
– Герст хочет денег. Свадьба – это способ. Если Рейн предложит другой способ – выгоднее… – Отец не договорил. Посмотрел на сына через весь стол, через двенадцать пустых стульев. – У тебя есть котёл. Девица Варн нарисовала тебе котёл. Где паровоз, Кристиан?
Ананас в вазе стоял между ними, как всегда, нетронутый, и Кристиан подумал, что отец смотрит не на него, а мимо ананаса.
– Его нет.
– Будет?
Кристиан не ответил сразу.
– Будет, – сказал он. – Если вы не будете спрашивать как.
Отец смотрел на него долго – тем взглядом, чугунной крышкой. Потом медленно кивнул.
– Не буду, – сказал он. – До декабря. В декабре – помолвка. Помни.
Он поднялся, опираясь на трость, и ушёл. Кристиан сидел за пустым столом ещё четверть часа. Потом встал, взял пальто и вышел из дома, не сказав Курту, куда.
***
Подъёмник уже не ходил – последний вагончик уходил вниз в десять, – и он спустился пешком, по Серпантину, скользкому от вчерашнего снега, который днём подтаял, а к вечеру схватился ледяной коркой. Дважды он чуть не упал. Один раз упал – на колено, больно, в серую кашу у фонаря, – и сидел так секунду, глядя на свою ладонь в грязи, и вдруг засмеялся вслух, потому что подумал: вот так и придёт – с мокрым коленом, с грязной рукой. С пустыми руками. Как и боялся.
Он встал и пошёл дальше.
Рыбный мост был пуст. Река под ним стояла чёрная, тихая, с белой ледяной кромкой вдоль берега. Сарай у опоры – тёмный силуэт, и в окне – свет.
Он не остановился посередине моста. Он прошёл до конца, к лестнице, – старой, каменной, со стёртыми ступенями, спускавшейся по откосу к воде. На ступенях лежал лёд. Он спускался, держась за стену, за мокрые холодные камни, и считал ступени, неизвестно зачем. Двадцать две.
Дверь сарая была из горбыля, тёмная, со щелями, сквозь которые пробивался рыжий свет. Надпись мелом: «РЕМОНТ НАСОСОВ И ПРОЧЕГО». «Прочее» – другим мелом.