Ганс оказался лучше всех. Это было никому не понятно, и меньше всего самому Гансу. У него были руки гармониста – длинные пальцы, мягкие запястья – и он ставил заклёпку одним точным ударом, не глядя, будто брал аккорд.
– Ты где учился? – спросил его Бём к вечеру.
– Нигде, – сказал Ганс. – Я на слух.
Бём сплюнул. И больше ничего ему не говорил: ни «не так», ни «так». Это был высший знак.
Элиза почти не отходила от доски. Ваймар чертил тринадцатый лист – ведомость материалов, самую скучную и самую опасную: одна ошибка в весе, и Кляйн на стенде скажет, что машина весит не то, что заявлено, и всё – в архив. Она считала. Десятичные дроби, фунты, пуды, кубические дюймы, удельный вес железа, меди, чугуна. Под доской стояла корзина Лины – хлеб, сыр, яйца вкрутую. Лина пришла в одиннадцать, с двумя корзинами, увидела двенадцать человек и всплеснула руками: «Я на четверых несла!» – и ушла, и вернулась через час с тремя корзинами, и с ней пришла тётя Роза с Сенной заставы, и принесла котёл – суповой, медный, луженый, ведра на два.
– Это кто? – спросил Бём.
– Это тётя Роза, – сказал Томас. – Она всегда приходит.
Тётя Роза поставила котёл на печь Коха, отодвинув чайник Штольца, и стала варить – гороховый суп, с салом, с луком, с какой-то травой, которую она достала из кармана юбки в бумажке и не сказала, что это. Пахло так, что Бём через полчаса бросил разметку и пошёл к печке, будто проверить тягу.
Томас сидел у ворот на перевёрнутом ящике, с палкой на коленях, и смотрел. Элиза подошла к нему в обед, с миской.
– Ешь.
– Я ел.
– Ешь ещё. Зееман сказал – тебе надо.
Томас взял миску. Ел медленно. Он похудел в госпитале на полпуда, и шея у него стала тонкая, как у мальчишки, и рубаха висела на плечах. Но глаза – те же. Серые, весёлые, нахальные.
– Это ты, – сказал он, кивнув на котёл.
– Это мы все.
– Не ври. Это ты. Я видел, как ты в четырнадцать лет на кухне у Пфайферши чертила на обёрточной бумаге. Насос. Чтобы воду в прачечную не таскать. Пфайферша бумагу потом выкинула. А я подобрал. Он у меня до сих пор. В сундуке. – Он отломил хлеб. – Неправильный был насос. Я потом у Майса спрашивал. Майс сказал – клапан наоборот поставлен.
Записку принёс в субботу вечером мальчик из «Европы», в синей куртке с медными пуговицами, и стоял на лестнице у Хольца, пока Кристиан читал, потому что ему велели дождаться ответа.
«Господин Ольденбург. Завтра, в час, в малом зале. Обед. Я угощаю – вам, я знаю, сейчас не до ресторанов. Разговор деловой и, полагаю, последний такого рода. Л. Р.».
Почерк был тот же, что на письме сорок девятого года, копию которого Амалия оставила в депо. Кристиан узнал его по «Р» – с длинным, в пол-строки, хвостом влево, будто буква оглядывалась, не идёт ли кто сзади. Двадцать три года, а хвост тот же.