– Это кто? – спросил Бём от станка, не выпуская резца.
– Это мы, – сказал Томас. – Двенадцать лопат. Фройляйн Варн, мастер Кох. Явились.
Кох вытер руки ветошью и пошёл к воротам. Остановился перед Томасом. Посмотрел на палку.
– Тебе Зееман что говорил?
– Не таскать больше пуда. Я и не буду таскать. Я буду показывать, кому таскать. – Томас ухмыльнулся. – Я шесть лет кочегар. Я знаю, куда кто годится.
– Они откуда?
– Шестеро – наша смена, со второго котла. Как вы ушли, – он кивнул на Кристиана, который вышел из-за рамы с мелом в руке, – нам мастера нового поставили. Из рейновских. Рыжего. – Он помолчал. – Не Эриха. Его брата. Шестерых он на прошлой неделе рассчитал. Без объяснений. Пятеро – из Кирпичной слободы, братья Майсихи, соседи, кто без работы. Ганс – это Ганс. Он всегда приходит.
– Платить нечем, – сказал Кох.
– Мы знаем. – Это сказал не Томас, а Лотар, грубым, простуженным голосом. – Нам Лина сказала. Нам не платить. Нам дайте поработать на машину, которую в мае все увидят. Я вот что хочу: чтобы мой сын, когда вырастет, сказал – мой отец на «Ласточке» котёл обшивал. А то – «мой отец у Ольденбурга уголь кидал». Это не то.
Кох посмотрел на Кристиана. Кристиан посмотрел на Элизу.
Элиза смотрела на двенадцать человек у ворот. На их руки: широкие, в чёрных трещинах, которые не отмываются никогда, ни мылом, ни щёлоком, – у отца были такие же до самой смерти, она помнила, как он стеснялся этих рук в церкви и прятал их в рукава. На Ганса с гармошкой. На Пауля, который смотрел на котёл так, будто это не котёл, а слон из бродячего цирка.
– Бём, – сказала она. – Сколько у нас заклёпок на обшивку?
– Тысяча сто сорок, – сказал Бём. – Мы с Кохом за неделю ставим двести. Если не болеем.
– С ними?
Бём наконец положил резец.
– Если научить, – сказал он сквозь зубы. – Если не испортят. Если половину не надо будет высверливать и ставить заново. – Он оглядел двенадцать человек одного за другим, как оглядывают лошадей. – Вон тот, длинный. И тот, с гармошкой. И маленький. С ними – может быть. Остальных – на поддержку. Держать. Подавать. Греть.
– Греть заклёпки – это мы умеем, – сказал Руди и вынул самокрутку из-за уха. – Это как уголь. Только мелко.
– Тут не курить, – сказал Кох.
Руди посмотрел на самокрутку. Вздохнул. Сунул обратно за ухо.
Учил Бём. Он учил так, как, наверное, учили его самого: без единого доброго слова, с презрением, которое было слышно в каждой паузе, и с бесконечным терпением, которое в словах не слышалось никогда. «Не так», – говорил он, и отнимал у Руди обжимку, и показывал, и отдавал обратно. «Не так», – и снова. Двенадцатый раз. Двадцатый. На двадцать первый Руди поставил заклёпку, и Бём посмотрел на неё долго, с лупой, и ничего не сказал, а просто перешёл к следующему. Руди понял. Покраснел, как девушка.