– А я?
– А вы уедете, – сказал Рейн. – В Цюрих. В Лондон. Куда хотите. С тридцатью тысячами можно жить где угодно. Ваш отец вас уже убрал. Я просто предлагаю убрать вас красиво.
Кристиан смотрел на скелет форели на тарелке Рейна. Целый, белый, с головой и хвостом.
– Вы предлагаете ей табличку, – сказал он.
– Да.
– На вашем заводе.
– На моём. Где же ещё? В этом городе, господин Ольденбург, есть два завода, которые строят паровозы. Ваш отца – и мой. Ваш отец её не возьмёт. Он слишком горд и слишком болен. А я – возьму.
– Она не пойдёт.
– Это вы так думаете. – Рейн взял бокал, посмотрел на свет. – Вы её любите, это видно, и поэтому думаете за неё. Это ошибка влюблённых. Спросите её. Тридцать тысяч – это в пятнадцать раз больше, чем её отец заработал за всю жизнь. Табличка с именем – это то, за что её отец умер. Неужели вы думаете, что она откажется ради… – он обвёл бокалом воображаемое депо, – ради двенадцати лопат и вас?
Кристиан не ответил.
– Срок у вас – до завтрашнего утра, – сказал Рейн и поставил бокал. – После – предложение снимается. И тогда я перестану быть любезным. Я и так слишком долго любезен. Это не моя манера. Спросите у вашего отца.
– Что значит – «перестану быть любезным»?
Рейн улыбнулся. Улыбка была хорошая, тёплая, с ямочкой на левой щеке.
– Господин Ольденбург. Посмотрите на меня. Мне шестьдесят лет. У меня нет сына. У меня есть завод, который я построил из сарая, в котором ваш отец держал старые колёса. Вы думаете, я его строил любезностью? – Он подозвал официанта. – Кофе. Два. Господин Ольденбург тоже будет.
– Не буду.
– Будете, – сказал Рейн. – Здесь хороший кофе. А у вас на Кожевенной – ячменный.
Кристиан встал.
– Есть ещё одно, – сказал Рейн, не поднимаясь. – Вексель вашего отца. Девяносто тысяч, у барона Герста. Продлён на месяц, до первого апреля. Срок прошёл две недели назад. Ваш отец его не погасил – ему нечем, пока «Кайзерин» не выиграла, а «Кайзерин» – моя. Барон держит вексель, потому что ждёт свадьбы. Свадьбы, я так понимаю, не будет. – Он развернул салфетку и снова сложил её. – А фройляйн Герст, говорят, пишет статью. Под своим именем. Это очень смело. После такой статьи барон в этом городе станет смешным. А смешной человек продаёт векселя тому, кто первым предложит. Я предложу первым. И завод вашего отца, со всеми тремя флигелями и тремя липами, будет моим к июню. Передайте ей. Как жених.
Гайка не спала.
Она ходила по сараю под мостом, от верстака к печке, от печки к двери, и обратно, и каждый раз у двери останавливалась и смотрела вверх, на лестницу, на дверцу в двадцать второй ступеньке, и подёргивала хвостом. Элиза лежала на лежанке Штольца, под его старым одеялом, пахнущим мятой и табаком, и слушала, как кошка ходит.