Посмотрела на манометр. Шесть.
Посмотрела на часы. Одиннадцать часов семь минут. Они шли семь минут. За семь минут при таком огне, при такой тяге, с полным котлом – она считала это сто раз на бумаге и двадцать раз на стенде – давление должно было быть восемь. Восемь с четвертью.
Шесть.
– Кох, – сказала она.
– Вижу, – сказал Кох. – Не тянет. Котёл не тянет. Может, вода? Лотар, стекло.
Лотар посмотрел на водомерное стекло.
– Две трети. Нормально.
– Тогда что?
Элиза не ответила. Она смотрела на манометр. На стрелку. Стрелка стояла на шести. Не дрожала.
Не дрожала.
На стенде у Кляйна, при восьми с половиной, стрелка тоже не дрожала – потому что клапан держал давление ровно и котёл гудел ровно. Но на ходу, на стыках, на повороте – стрелка должна дрожать. Чуть-чуть. На волосок. От тряски, от волн воды в котле, от неровной тяги. Она дрожала вчера на полигоне. Она дрожала девятого. Она всегда дрожит на ходу.
Сейчас – стояла. Как прибитая.
– Стрелка лжёт, – сказала Элиза.
Кох обернулся.
– Что?
– Стрелка лжёт, – повторила она громче. – Она не показывает давление. Она показывает то, что было в трубке, когда трубку перекрыли. Кто-то перекрыл трубку.
Она уже шла вдоль котла – в будке, тесно, Лотар отшатнулся, чтобы её пропустить, – к тому месту, где медная трубка от котла шла к манометру. Там был кран. Трёхходовой. Тройник с контрольным штуцером и маленькой рукояткой – для поверки, для того, чтобы инспектор мог поставить свой контрольный манометр рядом. Рукоятка стоит вдоль трубки – открыто. Поперёк – закрыто. Под углом – наполовину.
Рукоятка стояла под углом. Почти поперёк. Чуть-чуть не доходя.
На кране не было гайки. Не было мелового крестика. Бём ставил крестики на гайки. На рукоятку крестик не поставишь.
– Тройник, – сказала Элиза.
Тройник с контрольным манометром. Спускной кран. Двадцать три года назад, в котельной номер один, за минуту до взрыва, Краус сидел на корточках у тройника четвёртого котла. Томас вспомнил в феврале – из-за апельсина.
Она протянула руку к рукоятке – и остановилась.
– Не трогать? – спросил Кох. Он понял раньше, чем она сказала. – Если открыть сейчас – стрелка прыгнет. На сколько?
– Не знаю, – сказала Элиза. – На сколько есть. Может, на восемь. Может, на десять. Может… – Она не договорила.
Если трубку перекрыли в шесть утра, при перекрёстном осмотре, – тогда в котле был ноль, и стрелка должна была показывать ноль. А она показывала шесть, значит, перекрыли не до конца – наполовину, хитро, так, чтобы стрелка шла, но медленно, отставая, и потом встала на каком-то числе, когда давление в трубке сравнялось с тем, что пропускала щель. Значит, настоящее давление – больше. Насколько – она не знала.