В голосе Марины звучит разочарование — и в мужчинах, и в несбывшихся мечтах.
Пусть наши ожидания были разными, я прекрасно понимаю, что значит ощутить, как жизнь не оправдала надежд. В таком случае остаётся лишь заново пересматривать ценности, собирать себя по кусочкам и учиться ориентироваться в иной системе координат.
— Зато у тебя всё хорошо — я рада, — восхищается Марина, устроившись на диване по-турецки. — Паша такой хороший муж и отец для Алиски. Кто бы мог подумать. И подгузники меняет, и укладывает спать, и купает. Тоже — милый домашний котик.
Я обрываю поток её восторгов одним махом. Слишком долго это сидело во мне. Слишком сильно мучило. Никому прежде я не признавалась, на чём на самом деле строился наш брак. На чём он вообще держится.
— Муж он только по документам, Марин, — отрезаю без тени сожаления с пылающими от перевозбуждения щеками.
— В смысле?
— Мы… не живём как классическая семейная пара. У нас нет совместных завтраков и тёплых вечеров на диване, нет привычных мелочей, что делают людей ближе. Наши разговоры сводятся к быту, в них нет признаний в любви. Мы даже спим в разных комнатах… ты это, наверняка, заметила.
— Ань…
Со стороны, должно быть, кажется, что я жалуюсь, но это вовсе не так. Я просто называю вещи своими именами. Как есть. Если и делать вид, что мы семья, то, может, и получится влиться. Но воспоминания о том, как всё было на самом деле, не сотрутся никогда.
— Это не кризис, не подумай, — качаю головой, упираясь бёдрами в кухонную столешницу и скрещивая руки на груди. — Так было с самого начала. Мы сами так решили. Переписка, начатая с твоего телефона, обернулась слишком непредсказуемыми последствиями. Паша раскрыл меня и, когда узнал правду, был вне себя от ярости. Он был уверен, что общается именно с тобой. Между нами вспыхнул скандал, а потом случился единственный, жёсткий секс — скорее как наказание, после которого я сразу забеременела. Бессонов не придумал ничего лучше, чем жениться на мне. Жениться вынужденно. Для моих приёмных родителей это был удар, а его отец как раз баллотировался, и, чтобы замять ситуацию, сделали такой шаг.
Становится чуть легче, когда я наконец произношу это вслух. В голос. Без необходимости притворяться и строить из себя тех, кем мы не являемся.
Правда за правду. Марина, преодолев стыд, призналась, что Париж обернулся для неё сплошным разочарованием, и я впервые решаюсь говорить откровенно, без привычных масок. Возможно, ещё и потому, что Марина сама была участницей этого спектакля.
— Это моя вина, — наконец произносит подруга, отрывая взгляд от дна чашки и встречаясь глазами со мной. — Надо было не начинать эту глупую авантюру и сразу сказать Паше правду. Может, стоило бы попросить прощения… хотя не уверена, что теперь это имеет смысл.