«Нет, это демисезонный. Зимний — сиреневый, на полке повыше».
Он читает почти сразу, а потом снова пропадает — похоже, отправляясь на поиски. Это я сортировала детские вещи по возрасту и сезону ещё до родов, готовясь к материнству. А Паша, кажется, только сейчас понял, что одного комбинезона на все времена года не хватит.
К сожалению, Юлия Владимировна по уши в работе и приезжает только по вечерам — помочь искупать Алиску, закинуть стирку и привезти что-то поесть. А днём и ночью с дочкой остаётся её отец. Это не доводит меня до паники, но тревога не отпускает. Потому что, как ни крути, Паше я по-настоящему не доверяю.
Он это чувствует.
Чувствует по тону, паузам.
Поэтому упирается и с остервенением доказывает обратное. Как бы сложно ему ни было не показывает виду. С одной стороны, это похвально, а с другой — моя душа не на месте.
Я бы предпочла, чтобы с ним и Алиской круглосуточно находился кто-то третий. Потому что я не выдерживаю. Дёргаю его по каждому поводу. Обрываю телефон, сыплю сообщениями и уточняю каждую мелочь — от температуры воды до времени кормления. Всё это выливается в короткие перепалки, лишенные повода и смысла.
Телефон оживает входящим звонком как раз в тот момент, когда медсестра отключает капельницу и просит полежать ещё хотя бы пятнадцать минут, чтобы не закружилась голова.
Я разминаю запястье, утыкаюсь взглядом в потолок и отвечаю на звонок.
— Что за цвет такой — сиреневый? — с ходу спрашивает Бессонов. — Это розовый, что ли?
В палату закатывают роженицу. Похоже, после кесарева — под наркозом, отходит тяжело. Всхлипывает, машет руками. Ребёнка с ней нет. Возможно, причина банальна, но меня на секунду обдаёт жаром.
Я отворачиваюсь к стене, сильнее прижимаю телефон к уху и прикрываю динамик ладонью.
— Не розовый, Паш. Сиреневый. Он на верхней полке в шкафу — ты его сразу увидишь.
— А если его там нет?
Я глубоко вдыхаю, стараясь удержать раздражение, которое всё сильнее пробивается наружу. Мне сейчас и без этого тяжело.
— Тогда просто открой шкаф, сделай фото полки и пришли. Я обведу, что нужно. Или, в крайнем случае, справлюсь сама. А ты пока подожди маму. Она, как взрослый человек, безошибочно отличит оттенки.
— Всё, блядь, давай!
Звонок обрывается в тот момент, когда Паша чуть ли не в открытую меня посылает.
Господи.
Да пошёл он к чёрту!
Я стискиваю зубы и едва сдерживаюсь, чтобы не перезвонить и не вставить своё последнее слово. Потому что, между прочим, у меня тоже нервы на пределе.
Выждав положенные пятнадцать минут, я осторожно поднимаюсь с кровати и направляюсь в санузел — сцедить молоко.